Психология масс и анализ человеческого "Я" 10 страница Главная страница сайта Об авторах сайта Контакты сайта Краткие содержания, сочинения и рефераты

Психология масс и анализ людского "Я" 10 страничка


.

Читать реферат для студентов

хотела быть матерью, теперь ты являешься ею, по крайней мере, в страдании. Это

-- полный механизм образования истерического симптома. Или же этот симптом

идентичен симптому любимого лица. (Так, например, Дора в "Bruchstьck einer

Hysterieanalyse" имитировала кашель отца); в этом случае мы могли бы описать

суть вещей таким образом, что идентификация заняла место выбора объекта, а выбор

объекта деградировал до идентификации. Мы слышали, что идентификация является

самой ранней и самой первоначальной формой эмоциональной привязанности; при

наличии образования симптомов, следовательно, вытеснения и при господстве

механизмов бессознательного часто происходит так, что выбор объекта опять

становится идентификацией, т. е., что "Я" берет на себя качества объекта.

Интересно отметить, что "Я" копирует при идентификациях иногда любимое лицо, а

иногда -- нелюбимое. Нам должно также придти в голову, что в обоих случаях

идентификация является только частичной, в высшей степени ограниченной, что она

заимствует лишь одну черту объектного лица.

Третьим особенно частым и важным случаем образования симптома является тот

случай, когда идентификация совершенно не обращает внимания на объектное

соотношение к лицу, которое она копирует. Когда, например, девушка, живущая в

пансионате, получает письмо от своего тайного возлюбленного, возбуждающее ее

ревность, и реагирует на него истерическим припадком, то некоторые из ее подруг,

знающие об этом, заражаются этим припадком, как мы говорим, путем психической

инфекции. Здесь действует механизм идентификации, происходящей на почве желания

или возможности находиться в таком же положении. Другие тоже хотели бы иметь

тайную любовную связь и соглашаются под влиянием сознания своей виновности также

и на связанное с ней страдание. Было бы неправильно утверждать, что они

присваивают себе этот симптом из сострадания. Наоборот, сострадание возникает

лишь из идентификации, и доказательством этого является тот факт, что такая

инфекция или имитация возникает и при таких обстоятельствах, когда

предшествующая симпатия меньше той, которая имеет обычно место между подругами

по пансионату. Одно "Я" почувствовало в другом существенную аналогию в одном

пункте, в нашем примере -- в одной и той же готовности к чувству; на основании

этого создается идентификация в этом пункте, и под влиянием патогенной ситуации

идентификация передвигается на симптом, продуцируемый человеческим "Я".

Идентификация через симптом становится, таким образом, признаком скрытого места

у обоих "Я", которое должно было бы быть вытеснено.

Мы можем объединить изученное в этих трех источниках: во-первых, идентификация

является самой первоначальной формой эмоциональной привязанности к объекту,

во-вторых, она становится путем регрессии заменою либидинозной привязанности к

объекту, как будто путем интроекции объекта в "Я", и в-третьих, она может

возникнуть при каждой вновь подмеченной общности с лицом, не являющимся объектом

полового влечения. Чем значительнее эта общность, тем успешнее должна быть эта

частичная идентификация, дающая, таким образом, начало новой привязанности.



Мы догадываемся, что взаимная привязанность индивидов, составляющих массу,

является по своей природе такой идентификацией в силу важной аффективной

общности, и мы можем предположить, что эта общность заключается в привязанности

к вождю. Мы, конечно, далеки от того, чтобы считать проблему идентификации

исчерпанной; мы стоим у преддверия того, что психология называет

"вчувствованием" и что принимает наибольшее участие в нашем понимании чуждого

"Я" других лиц. Но мы ограничиваемся здесь ближайшими аффективными проявлениями

идентификации и оставляем в стороне ее значение для нашей интеллектуальной

жизни.

Психоаналитическое исследование, затронувшее вскользь и более трудные проблемы

психозов, может указать нам на идентификацию также и в некоторых других случаях,

не совсем доступных нашему пониманию. Два из этих случаев я подробно разберу для

наших дальнейших рассуждений.

Генезис мужской гомосексуальности в целом ряде случаев таков: молодой человек

был чрезвычайно долго и интенсивно фиксирован на своей матери в смысле Эдипова

комплекса. Однако после периода половой зрелости наступает, наконец, время,

когда необходимо променять мать на другой сексуальный объект. Тогда дело

принимает неожиданный оборот: юноша покидает свою мать, он идентифицирует себя с

ней, он превращается в нее и ищет теперь объекты, которые могли бы заменить ему

его "Я", которые он мог бы так любить и ласкать, как мать проявляла это к нему.

Это -- частый процесс, который может быть подтвержден в любом случае, и который,

разумеется, совершенно независим от какого бы то ни было предположения об

органической подкладке и о мотивах этого внезапного изменения. В этой

идентификации поразительно ее большее содержание; она видоизменяет человеческое

"Я" в крайне важном вопросе, в сексуальном характере, по прототипу

существовавшего до сих пор объекта. При этом самый объект покидается: будет ли

Загрузка...

это окончательно или только в том смысле, что он сохраняется в бессознательной

сфере -- это не входит в вопросы нашей дискуссии. Идентификация с объектом, от

которого человек отказался или который утрачен, с целью замены его, интроекция

этого объекта в свое "Я" не является, конечно, новостью для нас. Такой процесс

можно иногда наблюдать непосредственно у маленького ребенка. Недавно в

"Internationale Zeitschrift fьr Psychoanalyse" было опубликовано такое

наблюдение: ребенок, чувствовавший себя несчастным вследствие потери котенка,

объяснил, недолго думая, что он теперь сам котенок; он ползал соответственно

этому на четвереньках, не хотел есть за столом и т. д.22.

Другой пример такой интроекции объекта дал нам анализ меланхолии; этот аффект

насчитывает среди своих важнейших причин реальную или аффективную утрату

любовного объекта. Основной характерной чертой этих случаев является жестокое

самоунижение человеческого "Я" в связи с беспощадной критикой и жестокими

самоупреками. Анализ выяснил, что эта критика и эти упреки в сущности относятся

к объекту и являются местью человеческого "Я" этому объекту. Тень объекта упала

на "Я", сказал я в другом месте. Интроекция объекта выступает здесь с

несомненной очевидностью.

Но меланхолия выявляет и нечто другое, что может быть важным для наших

дальнейших рассуждений. Она показывает нам человеческое "Я" разделенным,

распавшимся на две части, одна из которых неистовствует против другой. Эта

другая часть видоизменена интроекцией, она включает утраченный объект. Но и та

часть, которая проявляет себя столь свирепо, небезызвестна нам: она включает

совесть, критическую инстанцию в "Я", которая и в нормальном состоянии также

критически противопоставляет себя "Я", но она никогда не делает этого столь

неумолимо и столь несправедливо. Мы уже раньше имели повод (нарцисизм, печаль и

меланхолия) сделать предположение, что в нашем "Я" развивается такая инстанция,

которая может обособиться от остального "Я" и вступить с ним в конфликт. Мы

назвали ее "Я"-идеалом и приписали ей функции самонаблюдения, моральной совести,

цензуры сновидения и главную роль при вытеснении. Мы сказали, что она является

преемником первоначального нарцисизма, в котором детское "Я" находило свое

самоудовлетворение. Постепенно она восприняла из окружающей среды те требования,

которые последняя предъявляла к "Я" и которые "Я" не всегда могло исполнить, и

человек, не будучи доволен своим "Я", имел все-таки возможность находить свое

удовлетворение в дифференцированном из "Я" "Я"-идеале. Далее, мы установили, что

в бреде наблюдения (Beobachtungswahn) становится очевидным распад этой

инстанции, и при этом открывается ее происхождение из влияния авторитетов,

прежде всего родителей23. Но мы не забыли указать, что размеры отстояния этого

"Я"-идеала от актуального "Я" чрезвычайно варьируют для каждого отдельного

индивида и что у многих эта дифференцировка внутри "Я" не идет дальше, чем у

ребенка.

Но прежде, чем мы сможем применить этот материал для понимания либидинозной

организации массы, мы должны принять во внимание другие изменчивые соотношения

между объектом и "Я".

Мы отлично знаем, что заимствованными из патологии примерами мы не исчерпали

сущности идентификации и оставили, таким образом, отчасти незатронутой загадку

массы. Здесь должен был бы быть предпринят гораздо более основательный и более

полный психический анализ. От идентификации путь ведет через подражание к

вчувствованию, т. е. к пониманию механизма, благодаря которому для нас вообще

возможно соприкосновение с душевной жизнью другого человека. И в проявлениях

существующей идентификации многое надо еще выяснить. Ее следствием является,

между прочим, еще то, что человек ограничивает свою агрессивность по отношению к

тому лицу, с которым он себя идентифицирует; человек щадит его и оказывает ему

помощь. Изучение таких идентификаций, лежащих, например, в общности кланов,

выяснило Robertson'y Smith'y поразительный результат, что они покоятся на

признании общей субстанции (Kinship and Marriage, 1885) и поэтому могут быть

созданы путем сообща принятой пищи. Эта черта позволяет связать такую

идентификацию с конструированной мною в "Тотем и табу" первобытной историей

человеческой семьи.

VIII. ВЛЮБЛЕННОСТЬ И ГИПНОЗ

Практика языка даже в своих капризах остается верна какой-то действительности.

Хотя она называет "любовью" самые разнообразные эмоциональные отношения, которые

и мы теоретически объединяем под названием "любовь", однако, она потом опять

сомневается, является ли эта любовь настоящей, правильной, истинной; она

указывает на целую градацию возможностей среди любовных феноменов. Нам также

нетрудно будет наблюдать эту градацию.

В целом ряде случаев влюбленность является не чем иным, как нахождением со

стороны сексуального влечения объекта для цели прямого сексуального

удовлетворения, причем с достижением этой цели влюбленность угасает; это

называют низменной, чувственной любовью. Но, как известно, либидинозная ситуация

редко бывает так проста. Уверенность, с какой можно рассчитывать на новое

пробуждение только что угасшей потребности, должна, конечно, быть ближайшим

мотивом к тому, чтобы питать к сексуальному объекту длительное влечение, чтобы

"любить" его также в свободные от страсти промежутки.

Из этой замечательной истории развития любовной жизни человека вытекает другой

момент. Ребенок находит в первой фазе, заканчивающейся в большинстве случаев к

пяти годам, в одном из родителей свой первый любовный объект, на котором

фиксируются все его сексуальные влечения, требующие удовлетворения. Наступающее

затем вытеснение вынуждает ребенка отказаться от большинства этих детских

сексуальных целей и оставляет после себя глубокое изменение отношения к

родителям. Ребенок остается в дальнейшем привязанным к родителям, но его

влечения следует назвать "заторможенными в смысле цели". Чувства, питаемые им,

начиная с этого момента, к этим любимым лицам, обозначаются как "нежные".

Известно, что в бессознательном сохраняются в большей или меньшей степени

прежние "чувственные" стремления, так что первоначальный приток влечения

продолжает в известном смысле существовать24.

С наступлением половой зрелости развиваются, как известно, новые, очень

интенсивные стремления к достижению прямых сексуальных целей. В неблагоприятных

случаях они остаются в качестве чувственного потока отделенными от длительных

"нежных" эмоциональных направлений. Мы имеем перед собой картину, обе стороны

которой так охотно идеализируются некоторыми литературными направлениями.

Мужчина проявляет мечтательные склонности к глубокоуважаемым женщинам, которые

не привлекают его, однако, в половом отношении, и он потентен только в отношении

к другим женщинам, которых он не "любит", не уважает или даже презирает25.

Однако чаще юноше удается синтез лишенной чувственности небесной любви и

чувственной земной любви, и его отношение к сексуальному объекту характеризуется

совместным действием незаторможенных и заторможенных в смысле цели влечений. По

количеству заторможенных в отношении цели нежных влечений можно судить о силе

влюбленности, в противоположность чисто чувственным желаниям.

В рамках этой влюбленности нам с самого начала бросается в глаза феномен

сексуальной переоценки, то обстоятельство, что сексуальный объект до некоторой

степени не подвергается критике, что все его качества оцениваются выше, чем

качества нелюбимых людей или чем качества того же объекта к тому времени, когда

он еще не был любим. При несколько более сильном вытеснении или подавлении

чувственных стремлений создается ложное впечатление, что объект в силу своих

духовных преимуществ любим также и чувственной любовью, в то время как в

действительности, наоборот, лишь чувственная любовь награждает его этими

преимуществами.

Стремление, создающее в данном случае ошибочное суждение называется

идеализацией. Благодаря этому же нам облегчается ориентировка. Мы замечаем, что

объект трактуется как собственное "Я", что, следовательно, при влюбленности на

объект изливается большая часть нарцисического либидо. При некоторых формах

любовного выбора становится даже очевидным, что объект служит для замены своего

собственного недостигнутого "Я"-идеала. Его любят в силу тех совершенств, к

которым человек стремился для своего собственного "Я", и которых он добивается

теперь этим окольным путем для удовлетворения своего нарцисизма.

Если сексуальная переоценка и влюбленность становятся еще больше, то ясность

картины становится еще несомненнее. Влечения, добивающиеся прямого сексуального

удовлетворения, могут быть теперь совсем оттеснены, как это обычно происходит

при мечтательной любви юношей; "Я" становится все непритязательнее, скромнее;

объект становится все великолепнее, ценнее. Он овладевает, в конце концов, всей

самовлюбленностью "Я", так что самопожертвование "Я" становится естественным

следствием. Объект, так сказать, поглотил "Я". Черты покорности, ограничения

нарцисизма, несоблюдения своих интересов имеются налицо в каждом случае

влюбленности. В крайнем случае они еще усиливаются и выступают на первый план

благодаря оттеснению чувственных влечений.

Это происходит особенно легко в случае несчастной, неудачной любви, так как при

каждом сексуальном удовлетворении сексуальная переоценка все же испытывает

некоторое понижение. Одновременно с тем, как человек приносит объекту в "жертву"

свое "Я" (эта жертва ничем не отличается от сублимированной жертвы ради

абстрактной идеи), целиком отпадают принадлежащие "Я"-идеалу функции. Молчит

критика, которая исходила от этой инстанции; все то, что делает и чего требует

объект, правильно и безупречно. Нет места для совести во всем том, что

совершается в пользу объекта. В любовном ослеплении человек становится

преступником без раскаяния. Вся ситуация укладывается без остатка в формулу:

объект занял место "Я"-идеала.

Разница между идентификацией и влюбленностью в ее крайних проявлениях,

называемых очарованием, рабской покорностью, легко описать. В первом случае "Я"

обогатилось качествами объекта, оно "интроецировало" объект, по выражению

Fеrеnсzi; во втором случае оно обеднело, принесло себя в жертву объекту,

поставило его на место своей важнейшей составной части. При ближайшем

рассмотрении можно заметить, что такое изложение рождает противоречие, которого

на самом деле не существует. Речь идет экономически не об обеднении или

обогащении; крайнюю влюбленность тоже можно описать так, что "Я" интроецирует

объект. Быть может, другое отличие скорее охватит сущность. В случае

идентификации объект утрачивается или от него отказываются; затем он опять

восстанавливается в "Я"; "Я" изменяется частично по прототипу утраченного

объекта. Иногда объект сохраняется и, как таковой, переоценивается со стороны и

за счет "Я". Но и относительно этого возникает сомнение. Действительно ли твердо

установлено, что идентификация предполагает отказ от влечения к объекту, не

может ли существовать отказ при сохранении объекта? И прежде чем мы вдадимся в

дискуссию по поводу этого сложного вопроса, у нас может явиться мысль, что

другая альтернатива включает в себе сущность этого положения вещей, а именно:

занимает ли объект место "Я" или "Я"-идеала.

От влюбленности, очевидно, недалеко до гипноза. Аналогия обоих состояний

очевидна; то же покорное подчинение, податливость, отсутствие критического

отношения к гипнотизеру, равно как и к любимому лицу, то же отсутствие личной

инициативы. Нет никакого сомнения в том, что гипнотизер занял место "Я"-идеала.

Все соотношения при гипнозе лишь более явственны и усилены, так что было бы

целесообразнее объяснять влюбленность при помощи гипноза, чем наоборот.

Гипнотизер является единственным объектом, никакой другой объект не принимается

во внимание рядом с ним. "Я" переживает точно во сне все то, чего он требует и

что он приказывает, и этот факт напоминает нам о том, что мы не упомянули среди

функций "Я"-идеала испытания реальности26. Нет ничего удивительного в том, что

"Я" считает всякое ощущение реальным, если психическая инстанция, занимавшаяся

прежде испытанием реальности, заступается за эту реальность. Полное отсутствие

стремлений с незаторможенной сексуальной целью способствует крайней чистоте

проявлений. Гипнотическое отношение является неограниченным влюбленным

самопожертвованием при исключении сексуального удовлетворения, в то время как

при влюбленности оно только откладывается на время и остается на заднем плане,

как целевая возможность в дальнейшем.

Но, с другой стороны, мы можем также сказать, что гипнотическое отношение

является (если допустимо такое выражение) массой, состоящей из двух людей.

Гипноз не является подходящим объектом для сравнения с массой, так как он скорее

идентичен с ней. Он изолирует из весьма сложной структуры массы один элемент:

отношение к вождю. Этим ограничением численности гипноз отличается от массы, от

влюбленности же он отличается отсутствием чисто сексуальных стремлений. Он

занимает среднее место между тем и другим.

Интересно отметить, что именно заторможенные в смысле цели сексуальные

стремления создают длительные привязанности людей друг к другу. Но это легко

понять из того факта, что эти стремления неспособны к полному удовлетворению, в

то время как незаторможенные сексуальные стремления претерпевают чрезвычайное

понижение каждый раз при достижении сексуальной цели. Чувственная любовь

предназначена к угасанию, наступающему при удовлетворении, чтобы быть

продолжительной, она должна быть с самого начала смешана с чисто нежными, т. е.

заторможенными в смысле цели компонентами, или должна претерпеть такое смешение.

Гипноз разрешил бы нам загадку либидинозной конституции, если бы он сам еще не

содержал таких черт, которые не укладываются в рамки данного рационального

объяснения -- как влюбленности при исключении чисто сексуальных стремлений. В

нем еще многое непонятно, мистично. Он содержит примесь парализованности,

вытекающей из отношения сильного к слабому, беспомощному, что является переходом

к гипнозу, вызванному испугом у животных. Способ, которым вызывается гипноз, и

его отношение к сну неясны, а загадочный выбор лиц, подходящих для гипноза, в то

время как другие совершенно непригодны, указывает на еще неизвестный момент,

который в нем осуществлен и который делает, может быть, возможным лишь чистоту

либидинозных установок. Достойно внимания, что моральная совесть

гипнотизируемого лица может остаться резистентной даже при полной суггестивной

податливости в остальном. Но это может происходить потому, что при гипнозе в том

виде, в каком он производится в большинстве случаев, может сохраниться знание

того, что речь идет только об игре, о ложной репродукции другой, гораздо более

важной в жизненном отношении ситуации.

Предшествующими рассуждениями мы целиком подготовлены к тому, чтобы начертать

формулу либидинозной конституции массы, по крайней мере такой массы, которую мы

до сих пор рассматривали, которая, следовательно, имеет вождя и которая не могла

приобрести вторично, путем слишком большой "организованности", качеств индивида.

Такая первичная масса является множеством индивидов, поставивших один и тот же

объект на место своего "Я"-идеала и идентифицировавшихся вследствие этого друг с

другом в своем "Я". Это соотношение может быть выражено графически:

IX. СТАДНЫЙ ИНСТИНКТ

Мы недолго будем радоваться иллюзорному разрешению загадки массы этой формулой.

Нас тотчас обеспокоит мысль о том, что мы, в сущности, сослались на загадку

гипноза, в котором есть еще так много неразрешенного. И тут возникает новое

возражение дальнейшему исследованию.

Мы должны сказать себе, что многочисленные аффективные привязанности, отмеченные

нами в массе, вполне достаточны для объяснения одной из ее характерных черт:

недостатка самостоятельности и инициативы у индивида, однородности его реакций с

реакциями всех других, его снижения, так сказать, до массового индивида. Но

масса проявляет нечто большее, если мы рассмотрим ее как одно целое; черты

слабости интеллектуальной деятельности, аффективной незаторможенности,

неспособности к обуздыванию и к отсрочке, склонность к переходу границ в

проявлении чувств и к полному переходу этих чувств в действия --все это и т. п.,

так ярко изложенное Лебоном, создает несомненную картину регрессии душевной

деятельности до более ранней ступени, какую мы обычно находим у дикарей и у

детей. Такая регрессия особенно характерна для обыкновенной массы, в то время

как у высоко организованных искусственных масс она, как мы слышали, не может

быть глубокой.

Таким образом у нас получается впечатление состояния, в котором отдельные

эмоциальные побуждения и личный интеллектуальный акт индивида слишком слабы,

чтобы проявиться отдельно и обязательно должны дожидаться подкрепления в виде

однородного повторения со стороны других людей. Вспомним о том, сколько этих

феноменов зависимости относится к нормальной конституции человеческого общества,

как мало в нем имеется оригинальности и личного мужества, как сильно каждый

человек находится во власти установок массовой души, проявляющейся в расовых

особенностях, в сословных предрассудках, общественном мнении и т. д. Загадка

суггестивного влияния увеличивается для нас утверждением того факта, что такое

влияние оказывается не только вождем, но и каждым индивидом на другого индивида,

и мы бросаем себе упрек в том, что мы односторонне подчеркнули отношение к

вождю, не обратив никакого внимания на другой фактор взаимного внушения.

Из чувства скромности мы захотим прислушаться к другому голосу, который сулит

нам объяснение, исходящее из более простых основоположений. Я заимствую такое

объяснение из прекрасной книги W. Trotter'a о стадном инстинкте и сожалею лишь о

том, что она не вполне избежала антипатии, явившейся результатом последней

великой войны27.

Trotter считает описанные душевные феномены массы производным стадного инстинкта

(gregariousness), являющегося врожденным как для человека, так и для других

видов животных. Эта стадность является биологически аналогией и как бы

продолжением многоклеточности; в смысле либидинозной теории она является

дальнейшим проявлением вытекающей из либидо склонности всех однородных живых

существ объединиться в единицы большого объема28. Индивид чувствует себя

неполным (incomplete), когда он один. Страх маленького ребенка является уже

проявлением этого стадного инстинкта. Противоречие стаду равносильно отделению

от него и потому избегается со страхом. Стадо же отрицает все новое,

непривычное. Стадный инстинкт является чем-то первичным, неподдающимся

дальнейшему разложению (which cannot be split up).

Trotter приводит ряд влечений (или инстинктов), которые он считает первичными:

инстинкт самосохранения, питания, половой инстинкт и стадный инстинкт. Последний

должен часто противопоставляться другим инстинктам. Сознание виновности и

чувство долга являются характерным достоянием gregarious animal. Из стадного

инстинкта исходят, по мнению Trotter'a также и вытесняющие силы, которые

психоанализ открыл в "Я", а следовательно и то сопротивление, с которым

сталкивается врач при психоаналитическом лечении. Своим значением язык обязан

своей способности дать людям возможность взаимного понимания

в стаде, на нем покоится, главным образом, идентификация индивидов друг с

другом.

Подобно тому как Лебон в центре своего внимания поставил преимущественно

характерные недолговечные массы, a Mc Dougall -- стабильные общества, так

Trotter сосредоточил свое внимание на самых распространенных объединениях, в

которых живет человек, этот zwou politikou, и дал им психологическое

обоснование. Тrоtter'y не нужно искать происхождения стадного инстинкта, так как

он считает его первичным и не разрешимым. Его примечание, что Boris Sidis

считает стадный инстинкт производным внушаемости, к счастью для него излишне;

это -- объяснение по хорошо известному, неудовлетворительному шаблону, и

обратное положение, гласящее, что внушаемость является производным стадного

инстинкта, оказалось для меня более очевидным.

Но против изложения Trotter'a можно с еще большим правом, чем против других,

возразить, что оно обращает слишком мало внимания на роль вождя в массе, в то

время как мы склонны к противоположному мнению, что сущность массы не может быть

понята, если пренебречь вождем. Стадный инстинкт вообще не оставляет места

вождю, вождь только случайно привходит в стадо, и в связи с этим стоит тот факт,

что из этого инстинкта нет пути к потребности в божестве; стаду недостает

пастуха. Но, кроме того, изложение Trotter'a можно психологически опровергнуть,

т. е. можно по меньшей мере сделать вероятным, что стадное влечение поддается

разложению, что оно не является первичным в том смысле, как инстинкт

самосохранения и половой инстинкт.

Разумеется, нелегко проследить онтогенез стадного инстинкта. Страх маленького

ребенка, оставленного наедине (Trotter толкует его уже как проявление

инстинкта), легче допускает другое толкование. Он относится к матери,

впоследствии к другим любимым лицам, и является выражением неисполненного

желания, с которым ребенок не умеет ничего сделать, кроме превращения его в

страх29. Страх оставленного наедине с самим собою маленького ребенка не уляжется

при виде любого человека "из стада"; наоборот, приближение такого "чужого

человека" вызовет лишь страх. У ребенка долго не замечают ничего, что говорило

бы о стадном инстинкте или о чувстве массы (Massengefьhl). Такое чувство

образуется лишь в детских, где много детей, из их отношения к родителям, а

именно: как начальная зависть, с которой старший ребенок встречает младшего.

Старший ребенок хотел бы, конечно, ревниво вытеснить младшего, отдалить его от


Другие страницы сайта


Для Вас подготовлен образовательный материал Психология масс и анализ человеческого "Я" 10 страница

5 stars - based on 220 reviews 5
  • Типографские 3D эффекты в Photoshop ↓
  • ЭЗОТЕРИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ МИРОВЫХ РЕЛИГИЙ 18 страница
  • ФОРМИРОВАНИЕ ПОРТФЕЛЕЙ И УПРАВЛЕНИЕ КАПИТАЛОМ ПО МЕТОДУ ФИКСИРОВАННЫХ ПРОПОРЦИЙ
  • 6 Способы размножения микробов 2 страница
  • 28) Аб'ект і прадмет этналогіі. Паняцце этнасу.
  • Ассоциации и союзы муниципальных образований
  • 2. Вирус - РНК-содержащий, может быть сферической, овальной. нитевидной формы; антигеностабилен; близок в антигенном отношении к вирусу парагриппа-3 человека. Диаметр вируса -120-300 нм, он имеет
  • ЭЗОТЕРИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ МИРОВЫХ РЕЛИГИЙ 16 страница