Огонь, раздуваемый ветром, яростно гудел, выбрасывая в небо снопы искр и густые клубы дыма. На пожар с ужасом взирали крестьяне соседней деревни, рядком, словно птицы на ветке, стоявшие на склоне 22 страница Главная страница сайта Об авторах сайта Контакты сайта Краткие содержания, сочинения и рефераты

Огнь, раздуваемый ветром, гневно гудел, выбрасывая в небо снопы искр и густые клубы дыма. На пожар с страхом взирали фермеры примыкающей деревни, рядком, как будто птицы на ветке, стоявшие на склоне 22 страничка


.

Читать реферат для студентов

Фронда – отныне бунт получил это название – имела свою душу; но у нее был и свой злой ангел в лице женщины, которая, наверное, была первой красавицей Франции: герцогиня де Лонгвиль открыто встала на сторону мятежников, разозлившись на то, что ее любимый брат Конде примкнул к королевской партии и вел войну против Парижа. Чтобы ни у кого не было сомнений, чей лагерь она выбрала, герцогиня де Лонгвиль в компании герцогини Буйонской вместе с детьми официально перебрались в ратушу. Это был торжественный момент: Гревскую площадь заполнила толпа. Мужчины громкими криками выражали свой восторг, женщины плакали от умиления. В ратушу она и Гонди созвали командиров. Главнокомандующим был назначен бездарный герцог д'Эльбеф, дядя Бофора; здесь были также герцог Буйонский, надеявшийся получить обратно свое Седанское княжество, принц де Конти, примчавшийся из Сен-Жермена на зов своей сестры Лонгвиль, которую он любил преступной любовью, и любовник герцогини Франсуа де Ларошфуко, принц де Марсийак. Наконец, через два дня после водворения герцогини де Лонгвиль в ратуше перед возникшим словно из-под земли Франсуа де Бофором распахнулись ворота Парижа. Народ пришел в исступление. Город встретил герцога возгласами любви и песней:

Он дерзок, молод и силен,

Остер, как его шпага,

На наше счастье явлен он,

Его девиз – отвага...

Экзальтированная толпа на руках внесла его в ратушу, где Гонди, весьма раздраженный тем, что лишался роли единственного вождя, был вынужден принять герцога де Бофора и провести его к госпоже де Лонгвиль, одарившей своего бывшего воздыхателя самыми обворожительными улыбками. Несмотря на резкий холод, снег и плывущие по Сене льдины, это был праздничный день, после которого надо было возвращаться к будничной жизни и первейшей ее необходимости: в Париже обнаружилась нехватка съестных припасов. Обозы были перехвачены, цены на хлеб стремительно взлетели, усиливая раздражение горожан.

В действительности больше всего страдал простой народ. В особняках аристократов и в домах богатых буржуа имелись запасы. Для начала парижане овладели Бастилией; у коменданта крепости дю Трамбле хватило ума сдать ее почти без сопротивления. Это создавало хорошую базу для обороны на тот случай, если королевские войска предпримут штурм столицы, хотя люди прекрасно понимали, что план Мазарини совсем прост: задушить голодом Париж и его верховные судебные палаты, заставив последние быть сговорчивее.

Бастилию основательно разграбили; потом люди набросились на «роялистские» дома, по крайней мере на те, у чьих владельцев недостало ума внести богатые пожертвования. И тут все взял в свои руки герцог де Бофор, тем самым завоевав в народе еще большее восхищение. Он начал с того, что отправил в переплавку собственную серебряную посуду и другие драгоценные вещи, благодаря чему смог купить заметно подорожавший хлеб и раздать его беднякам. Он открыл двери своего дома, чтобы дать в нем приют детям; Бофор даже купил другой дом, который вверил попечению кюре церкви Сен-Никола-де-Шан, набожному человеку, недалекому, но милосердному сердцем. Отель Вандом, разумеется, тоже не остался в стороне и щедро раздавал дары, тогда как в обители Сен-Лазар господин Венсан, казалось, разрывался на части, спеша на помощь несчастным.



Сильви не выходила из дома, но Персеваль и Корантен каждый день бегали по городу за новостями. От них Сильви узнавала о подвигах на ниве благотворительности герцога де Бофора, кого парижане окрестили «Королем нищих». Неизменно окруженный своими самыми горячими поклонницами – госпожой Ализон и госпожой Пакетт, Франсуа де Бофор появлялся повсюду, обшаривая дома, в которых надеялся отыскать чем прокормить своих добровольных «подданных».

– Я с сожалением должен сообщить вам, дорогая моя Сильви, что ваш особняк разграблен, – как-то вечером сказал Персеваль. – Вашего мужа обвиняют в «мазаринизме», но я хочу заметить, что герцог Франсуа и пальцем не пошевелил, чтобы помешать разгрому дома. Он ограничился тем, что спас ваших слуг, которые сейчас у него, живые и здоровые.

– Слава Богу! Но... но вы встречались с ним?

– Да. Я даже обратил его внимание на то, что это ваш дом. Он мне ответил, что, поскольку вас в доме нет по той простой причине, что вы живете у меня, а богатство семьи Фонсомов в любом случае от этого не слишком пострадает, он вправе воспользоваться вашим добром. Все это было сказано в таких выражениях, от которых покраснел бы даже простолюдин!

– Покраснел бы простолюдин?

– Да. Он говорил на ужасном языке грузчиков. Вероятно, Бофор хочет покорить оборванцев и нищих, которые ходят за ним по пятам, но если бы он провел всю жизнь на Крытом рынке, то не смог бы говорить лучше. Слушая Бофора, господин де Гансевиль смеялся от всей души, видя мою растерянность. Все же Бофор отвел меня в сторону, чтобы совсем в другом тоне заверить, что он всегда будет защищать мой дом даже ценой собственной жизни, и... передать вам, что он по-прежнему весь принадлежит вам!

– И вы осмеливаетесь мне это повторять?

– Да. Ибо мне показалось, что вас это обрадует. Я не имею права лишать вас хоть одной из маленьких радостей, которых у вас совсем немного.

Тем временем армия парижан – если так можно назвать столь разношерстное сборище! – пыталась оказать честь как своему оружию, так и своим вождям. Пока в зале совета ратуши госпожа де Лонгвиль рожала сына на глазах охваченных восторгом рыночных торговок, пока городской голова случайно стал крестным отцом, а коадъютер торжественно крестил это дитя адюльтера, дав ему странное имя Шарль-Парис, парижане предприняли вылазки, стремясь раздобыть капусту, репу и убойный скот. Ни одна из них успехом не увенчалась. Тогда коадъютер коварно намекнул, что дела, наверное, пойдут лучше, если этим пожелает заняться вездесущий Бофор, вместо того чтобы общаться с подонками Парижа.

Загрузка...

– Превосходная мысль! – горячо согласился герцог. – Я организую серьезную экспедицию, чтобы привезти в Париж продукты, прежде чем парижане начнут есть лошадей, потом собак, кошек и... все живое!

На следующий день Сильви получила письмо от мужа. Оно ее потрясло.

«Приехав сегодня в Сен-Мор, я узнал от принца, что вы, дорогая моя Сильви, очень тревожились за меня, что мне весьма приятно, хотя на то нет никаких оснований, ибо я не подвергался серьезным опасностям. Зато меня терзает невероятно жестокая тревога в отношении вас, так как вы и наша дочь находитесь в осажденном городе, где вас подстерегает множество опасностей, а я не могу ничем вам помочь. Однако я хочу надеяться, что господин де Бофор, который теперь властвует в Париже, примет близко к сердцу заботу о вашей защите, компрометируя вас при этом не больше, чем он это уже сделал. Это будет слишком даже для такого любящего супруга, как я.

Я знаю, что вы женщина честная и смелая. Мне также известно, что вы всегда его любили. Умоляю вас, не отягощайте те муки, что терзают мою душу...»

Сильви, не веря себе самой, была вынуждена сесть, чтобы перечитать письмо, которое ужаснуло ее, но затуманенные слезами глаза уже не разбирали букв. Дрожащей рукой она протянула письмо Рагенэлю, смотревшему на Сильви с возрастающим беспокойством.

– Боже мой! – воскликнула она. – Он думает, что я неверна ему! Но кто мог внушить Жану эту мысль? Разве мог в чем-то обвинить меня принц? Когда я с ним встречалась, принц ни о чем мне не говорил...

– Но принц ухаживал за вами слишком настойчиво, как будто считал, что сможет преуспеть... Успокойтесь, милая моя! Мне больше видится в этом женская рука. Бывшая мадемуазель де Шемро способна пойти на все, чтобы лишить вас доверия мужа. Она могла написать о вашей встрече с принцем кому-либо из своих друзей в армии, а господин принц, наверное, недостаточно настойчиво все это опровергал. Он человек бессовестный и не терпит, если ему не уступают...

– Но что же мне делать?

– Вы перестанете волноваться, а я напишу вашему мужу и расскажу ему правду о всей этой суматохе. Мне-то он поверит!

– Он знает, как нежно вы ко мне относитесь... Но я должна предстать перед моим судьей, потому что он явно осуждает меня...

Сильви встала и дернула за шнур звонка. Вошел Пьеро.

– Мне необходимо увидеть капитана Куража! Сходи за ним! Я должна с ним поговорить...

– Сильви, вы совершаете глупость, я чувствую это! Не принимайте решений под влиянием чувств. Что вы задумали?

– Я встречусь с мужем там, где он сейчас находится!

– В Сен-Море? Но из Парижа невозможно выехать!

– Капитан Кураж ночью привез меня в Париж, минуя ворота. Он сможет показать мне дорогу...

– И вы думаете, что я отпущу вас?

– Не мешайте мне! Иначе я никогда вам этого не прощу!

– Но вы не можете броситься очертя голову в те места, где стоит армия! Вы не знаете, во что превращаются солдаты, когда их охватывает лихорадка войны.

– Я догадываюсь, и, кстати, я намерена ехать только в Конфлан, домой. Оттуда я напишу Жану о том, что жду его!

– Хорошо. В таком случае я еду с вами!

– Нет. Вы останетесь здесь и будете присматривать за Мари! Но я очень хочу, чтобы вы отпустили со мной Корантена. Он всегда меня защищал. Оказавшись за городом, он сможет достать нам лошадей... Так вот, мой крестный, – прибавила она, – вы должны примириться с той мыслью, что я уже не девочка, а женщина, которую вам не удастся переубедить...

– Я охотно вам верю, но мы уже много месяцев не видели капитана. Быть может, его уже нет в Париже!

– Он здесь! Вы заметили, что Пьеро умчался стрелой, едва получил мой приказ? Он точно знает, где находится капитан.

С наступлением вечера Пьеро действительно появился вместе с главарем разбойников, который, не выдвигая никаких возражений, выслушал, что от него ждали, и согласился вывести Сильви за крепостные стены.

– Не беспокойтесь! – сказал он Персевалю. – С Корантеном и со мной госпоже де Фонсом ничто не грозит. Я знаю, где найти лошадей, и провожу ее в Конфлан.

Капитан Кураж улыбнулся забавной кривой улыбкой, придававшей ему странное очарование.

– Помните? Уже давно мы с вами заключили договор. Если он по-прежнему в силе, вы можете задать мне вопрос, что вы имеете против уверенности в том, что в один прекрасный день я не буду долгими часами умирать с раздробленными костями... Если вы готовы, мы едем, – прибавил он, повернувшись к Сильви, которая по этому случаю позаимствовала у Жаннеты простое, удобное, но неброское платье, делавшее ее похожей на молоденькую мещанку.

Спустя несколько минут Сильви и ее спутники растворились во мраке парижских улиц. Ночью осажденный город едва дышит, настороженно прислушивается, в нем повсюду разлит страх. Обычно по ночам, кроме воров и бандитов, на улицах попадались лишь запоздалые бесшабашные гуляки, которые становились их добычей. Сейчас эхо доносило звук тяжелых шагов патруля, обрывки религиозного песнопения из какого-нибудь монастыря, где беспрерывно молились. Трижды их останавливали, но каждый раз, не говоря ни слова, отпускали, после того как капитан Кураж что-то шептал на ухо одному из мужчин. Наконец они вышли к крепостному валу, на котором кое-где рдели бивачные костры, и дверь дома – Сильви не могла бы его узнать – бесшумно открылась после условного стука. Довольно скоро они вышли с внешней стороны вала в осыпи камней, поросшие диким кустарником.

– Лошадей возьмем в деревне Шаронь, – объяснил Кураж. – У хозяина трактира «Королевская охота» для друзей они всегда найдутся...

Лошади нашлись, и они углубились в Венсеннский лес, который их провожатый превосходно знал. Галопом скакать было нельзя: они рисковали наткнуться на передовые посты королевской крепости. Поэтому до Конфлана ехали почти два часа; на деревенской колокольне пробило три ночи, когда Корантен сильно затряс колокольчик у ворот поместья.

– Вот вы и дома, – сказал Кураж. – Теперь спешивайтесь! Я забираю лошадей и уезжаю обратно...

– Вы не хотите зайти, немного отдохнуть и подкрепиться?

– Нет, госпожа герцогиня, вас не должны видеть в моем обществе, – ответил он, показывая на свою маску. – А я до рассвета обязан вернуться в Париж. Да хранит вас Бог!

Отвесив изящный поклон, Кураж изящно повернулся, чтобы вскочить в седло; он щелкнул языком, и конь его скрылся в темноте, тогда как Корантен продолжал трясти колокольчик. Пришлось ждать довольно долго, пока Жером откроет ворота. Дворецкий даже в мыслях не допускал, что герцогиня может разъезжать по дорогам в такую холодную ночь. Сильви стала громко кричать, чтобы Жером хотя бы согласился выйти к воротам. Успел дворецкий кстати: Корантен уже взобрался наверх и кричал ему оттуда:

– Может, ты поторопишься, а? Если хозяйка из-за тебя заболеет, я тебя убью... Открывай, и поживее! Она, бедняжка, совсем продрогла.

Желтый свет фонаря, который принес с собой Жером, высветил из темноты испуганное лицо дворецкого.

– Госпожа герцогиня, вы здесь! Пешком... и одеты как служанка! В это нельзя поверить...

– Придется, друг мой, – ответила Сильви. – Я пойду погреться на кухню. А вы пока передайте вашей жене, чтобы она постелила мне и растопила камин у меня в спальне... Ах, совсем забыла: есть ли новости от господина герцога?

Озаряя дорогу бледным светом фонаря, Сильви быстро миновала сад. Она остановилась только перед огромным камином, где Матюрина, жена Жерома, разжигала угли, вынутые из золы, с помощью кожаных мехов. Здесь Сильви опустилась на табурет, вытянула руки над вспыхнувшим слабым огнем и повторила свой вопрос:

– Есть ли новости от господина герцога? Он должен быть в Сен-Море с принцем де Конде.

Продолжая раскладывать в камине сначала сухие щепки, потом небольшие поленья, Матюрина обернулась, устремив на Сильви еще мутный со сна взгляд.

– Новости? А откуда мы их узнаем? Сюда из Сен-Мора никто пробраться не может. Всюду войска господина де Конде...

– Но мой муж у господина де Конде, он может проехать, куда хочет...

– Надо еще уметь разговаривать с этими людьми, – высказал свое суждение вошедший на кухню Жером. – По-французски они не понимают... Они нас даже в Шарантон не пускают...

– Наверное, это немецкие рейтары, – предположил Корантен. – После заключения мирного договора их нанял принц. Если он поставил их здесь, значит, они должны запугивать местных людей. А много народа в замке Конфлан и в окрестных домах?

– Никого нет. Госпожа маркиза де Сенесе...

– ...в Сен-Жермене с королем, я знаю, – перебила его Сильви. – А госпожа Дю Плесси-Бельер?

– Она уехала к себе в провинцию, – ответил дворецкий. – И увезла всю прислугу. Остались одни сторожа. Вроде нас...

– Почему? Что это значит? – воскликнула Сильви. – А где слуги и горничные?

– Сюда, кстати, к госпоже Дю Плесси тоже приезжали солдаты за фуражом. Прислуга испугалась и разбежалась кто куда... Поэтому я так долго и не открывал, – опустив голову, пробормотал старик. – Ночью, да еще зимой, в глухие часы, поди узнай, кто стоит за воротами.

– И вы остались здесь совсем одни? – воскликнула жалостливая Сильви. – Почему вы не уехали?

– В нашем-то возрасте? – ответила Матюрина. – И потом, куда нам ехать?

– Куда? В Париж, на улицу Кенкампуа. Я бы все поняла...

Полное, испещренное морщинами лицо скривилось в грустной, но не лишенной гордости улыбке.

– Бросить дом? – спросила Матюрина. – Ну нет, госпожа герцогиня! Не в обиду будет вам сказано, но мы с Жеромом считаем, что этот дом немножко и наш; ведь мы в нем живем так давно! Если с нами случится несчастье, мы предпочитаем пережить его здесь.

С обычной своей непосредственностью Сильви встала и, заключив Матюрину в объятия, поцеловала в щеку.

– Простите меня! Вы правы. Ни я, ни мой муж, мы никогда не забудем о вашей преданности.

– Пока же найдите нам что-нибудь поесть, – вмешался в разговор Корантен, – и принесите госпоже герцогине горячего молока! Затем мы отправимся спать. Завтра будет день, и мы увидим, что можно сделать...

– Все и так ясно, Корантен! Сюда я приехала, чтобы попытаться пробраться к мужу, и мне никто не помешает сделать это.

– Никто... Кроме меня! Ведь это было бы безумием, а я обещал шевалье поехать к герцогу раньше вас! Ладно, будьте благоразумны и постарайтесь немного отдохнуть. Здесь всем нужен отдых...

Сильви слишком устала, чтобы возражать Корантену. Выпив немного молока, она поднялась к себе в спальню, где Жером растопил камин, и легла. Едва коснувшись головой подушки, она заснула как убитая...

Когда Сильви проснулась, было уже позднее утро; все вокруг побелело. На рассвете выпал легкий снег. Его тонкий покров не мог скрыть разрушений, причиненных поместью. Но у молодой госпожи были другие, более важные заботы. Слегка потеплело. Утренний туман рассеялся, и на противоположном берегу Сены стали видны крыши деревни Альфор и разбросанные вокруг биваки. Дым из труб и полевых костров тянулся вверх в мягком утреннем воздухе.

Спустившись в кухню завтракать – Сильви запрещала открывать гостиные, полагая, что ей будет достаточно двух комнат и кухни, чтобы прожить здесь недолго и скромно, – она не нашла Корантена, уехавшего на рассвете на поиски Фонсома. Это казалось ему лучшим решением, чем везти Сильви через западни и опасности воюющей армии. Она была разочарована: рисковать своей жизнью, чтобы встретиться с Жаном, казалось ей достаточным доказательством любви, способным успокоить подозрения, высказанные в письме. Ей больно было думать, что ее любящий муж, поверив гнусным сплетням, мог сомневаться в ее верности, в которой Сильви ему поклялась.

Видя ее опечаленное лицо, Матюрина пыталась ободрить Сильви.

– Я хорошо понимаю, что госпожа хотела поехать с Корантеном, но это было бы неблагоразумно, и я уверена, что господин герцог сильно рассердился бы.

– Может быть, вы и правы, Матюрина. Вы думаете, мне следует ждать?

– Да. Корантен хитрый и храбрый, как лев. Он наверняка найдет способ пробраться в Сен-Мор.

Тем не менее день ей показался долгим. Сильви сгорала от нетерпения, но наступил вечер, а Корантен не возвращался. Она пыталась приободрить себя, думая, что зимой темнеет рано, что ее гонец столкнулся с трудностями. Закутавшись в шубу и надев сабо, она не решалась вернуться, нервно расхаживая по саду от ворот до дома и обратно, слушая, как церковные часы отбивают каждые четверть часа. Вдруг совсем близко, на Шарантонском мосту, раздался громкий шум: к выстрелам, крикам, грохоту тяжело груженных повозок примешивалось какое-то сердитое сопение, как будто хрюкало стадо разъяренных свиней. Из Шарантона ответили выстрелами. Жером подбежал к хозяйке:

– Возвращайтесь в дом, госпожа герцогиня, так оно спокойнее! А я пойду разузнаю, в чем дело.

Он скоро пришел обратно и сообщил, что на мосту идет бой за обоз со свиньями и репой, который сопровождают какие-то необычные всадники.

– Им удалось пробиться через посты в Альфоре, а сейчас они теснят местных солдат, которые пытаются не дать им проехать.

– Вы считаете, что этот обоз направляется в Париж?

– Должно быть, раз люди господина де Конде гонятся за ним. Правда, обозники еще держатся. На самом деле у них есть два пути: дорога, что простреливается со стен Шарантона, а там они могут погибнуть под огнем, или же берег реки. Но в Берси тоже стоят солдаты, и они рискуют попасть в окружение.

Обозники выбрали берег реки, и Сильви поспешила в один из салонов, чтобы увидеть из окна, что происходит. Громкий шум приблизился и внезапно послышался вблизи сада поместья Фонсомов, который от реки отгораживала лишь невысокая стена. Толпа людей хлынула в аллеи и в одно мгновение растоптала клумбы.

– Стрелков в оба флигеля! – командовал чей-то властный голос. – И постройте мне заграждение из лодок, повозок, из всего, что найдете под рукой, чтобы мы могли укрепиться в этом доме. Гансевиль и Брийе, займитесь обороной! Я пойду взгляну, можно ли пробиться на Шарантонскую дорогу, что идет вдоль реки... Нужны также люди, чтобы охранять задний фасад!

С первых слов Сильви узнала этот голос. Она узнала бы его даже в гуле сражения: это был голос Франсуа. Она бы узнала его, если бы он не произнес ни слова – его непокрытые белокурые волосы были заметны издалека. Это видение – в иные времена оно привело бы ее в восторг – ужаснуло Сильви, и она, открыв наружную застекленную дверь, взяла фонарь, оставленный здесь Жеромом, и вышла на трехступенчатую террасу, обрамлявшую весь фасад дома.

– Куда вы собрались идти, господин герцог де Бофор? Я запрещаю вам входить в мой дом...

– Сильви! – воскликнул он так, словно не поверил своим глазам. – Почему вы здесь?

– И вы опять спросите меня, что я здесь делаю? Так вот, я у себя дома, и я жду здесь своего мужа.

– Это ваше дело! Я должен пройти через ваше поместье. Другие владения огорожены стенами, которые придется разрушать, чтобы дать проехать нашим повозкам, и, кажется, в парке госпожи де Сенесе стоит пост. Вы наша единственная надежда. Заняв ваш дом, мы сможем немного передохнуть и пробить себе путь либо через заброшенные карьеры, либо через лес, что выведет на дорогу, а там нас ждет засада.

– Пробивайте себе путь в другом месте! Это не дом вашего друга, и я не имею права принимать вас в нем!

– О, понимаю! – ухмыльнулся Бофор. – Ваш супруг на стороне Мазарини, подобно Конде и вам.

– Мы на стороне короля! Короля, против которого вы сражаетесь, во что я никогда бы не могла поверить. Неужели вы так неразумны, что не видите разницу?

– Когда король будет править, я смирюсь перед ним, но сегодня на троне сидит итальянец! Что касается регентши, то она ест у него из рук. Говорят даже, что она стала его любовницей!

И чтобы показать, как он относится к этой паре, Бофор смачно сплюнул.

– Еще раз прошу вас, уходите, – умоляла Сильви. – Вы можете принести мне много зла.

– Нет. Мы ведем войну, дорогая моя, и на основании законов военного времени я реквизирую ваше поместье. Кстати, у меня нет выбора и путь к отступлению мне отрезан.

И действительно, тяжелые повозки, перевозящие сотню свиней – связанных и уложенных на солому, чтобы оберегать их от сильной тряски и холода, – медленно поднимались вверх по некогда прекрасным песчаным аллеям.

– Поставьте повозки в сараи! – крикнул герцог. – А вам, моя дорогая, лучше пойти в дом! По-моему, меня ищут внизу. Если это вас успокоит, я буду сама учтивость с вашим дражайшим супругом, когда он сунет сюда нос! Но если он попытается прогнать меня отсюда, пусть пеняет на себя!

Последние слова унес пронизывающий ветер, который усиливался, обжигая холодом руки и лица. Сильви смотрела, как удаляется высокая фигура, затянутая в черную замшу; Франсуа был без шляпы и плаща, как будто зима не пугала этого человека, в ком, казалось, заговорила кровь древних, пришедших с севера воинов. Она слышала, как он прокричал сквозь ветер:

– Ступайте в дом! Вас может сразить шальная пуля...

Сильви повиновалась, прошла на кухню, где Матюрина предавалась молитвам, а Жером из окна наблюдал за событиями. Она решила подняться к себе в спальню, откуда сможет видеть все, что происходит вокруг. В ее сердце, переполненном печалью и страхом, уже не осталось места для гнева. Сильви казалось, что ее жизнь оборвется здесь, в Конфлане. Она действительно попала в чудовищное положение: если приедет Жан и увидит, что у него в доме обосновался Бофор, его ярость будет беспощадна, а если Жан его не увидит, ибо он, наверное, погиб в бою, то Сильви понимала, что гибель мужа окончательно сломит ее.

Она села у камина, который давал хоть немного тепла. Забившись в кресло, Сильви смотрела на огонь, стараясь не слышать треска мушкетных выстрелов, которые становились все реже, и постепенно, подобно кошке свернувшись клубочком на подушке, закрыла глаза и уснула.

Сильви разбудил сердитый крик.

– Могу ли я рассчитывать, что получу помощь от вас? Ваша старуха служанка убежала от меня, как от черта, когда я зашел к ней на кухню...

Прислонившись к дверному косяку и зажимая ладонью локоть правой руки, из которого капала кровь, Франсуа стоял на пороге распахнутой двери.

Мгновенно очнувшись, Сильви подбежала к нему.

– Боже! Вы ранены?

– Как видите! – ухмыльнулся он. – И по моей вине. Стрельба с обеих сторон прекратилась, главным образом потому, что не было видно ни зги. Хлещет дождь с ветром и гасит даже факелы. Чтобы осмотреть позиции противника, я поднялся на баррикаду, но один из этих бешеных ткнул меня штыком. В конце концов я обрежу волосы: они так же заметны, как белый султан на шлеме моего предка Генриха IV!

– Сейчас я буду вас лечить. У меня здесь есть все необходимое. Сядьте поближе к огню! – приказала она, проходя в ванную комнату, где взяла корпию, бинты и бутылку с водкой, чтобы промыть рану.

Когда она вернулась, Франсуа сидел в изножье кровати.

– Сядьте ближе к камину! Там мне будет лучше видно.

– Вы все увидите и при свече, а у меня слегка кружится голова: уже много часов я ничего не ел.

Она помогла ему снять теплый полукамзол, рубашку и стала промывать рану; руки у нее так сильно дрожали, что сливовая водка попала на рану, а Франсуа вскричал:

– Какая вы неуклюжая! И дайте мне эту бутылку. Так приятно пахнет сливами, а содержимое бутылки принесет мне больше пользы как внутреннее, нежели наружное лекарство.

Она отдала ему бутылку, из которой он отпил добрый глоток, после чего блаженно вздохнул:

– Черт возьми, как же хорошо! Если бы вы могли еще найти мне что-нибудь поесть, то сделали бы счастливейшим из смертных...

– Сначала я перевяжу рану, – сказала Сильви, не глядя на Франсуа. Руки у нее дрожали уже меньше. Изо всех сил Сильви боролась с волнением, охватившим ее, когда они остались вдвоем в спальне. Ощущая, что он не сводит с нее глаз, она, понимая, как опасно молчание, спросила:

– Как ваши военные дела?

– Кажется, наши противники устали стрелять вслепую. Вы ведь какое-то время уже не слышали выстрелов, правда?

– Да. Они отступили?

– Нет. Они ждут рассвета, перегруппировывая, вероятно, силы, но мы ускользнем от них раньше. Мои люди сейчас ломают стену в глубине вашего сада, чтобы дать возможность повозкам через лес выбраться на Шарантонскую дорогу. Поверьте, я этим весьма огорчен! – прибавил он с одной из тех насмешливых улыбок, которые всегда вызывали у Сильви желание либо дать Франсуа пощечину, либо... расцеловать его.

– Сад уничтожен! – возмутилась она. – У нас больше не осталось ни одной целой стены. Пойду принесу вам поесть. Одевайтесь!

Когда она вернулась, Франсуа не только не оделся – его рубашка, запачканная кровью, сушилась у огня, – но и лежал на постели.

– Вы разрешите? Я очень устал.

– Вы, неутомимый, и устали? Я впервые слышу от вас такое...

– Что бы вы обо мне ни думали, я не железный, а если вы хотите все знать, то больше всего у меня устало сердце. Так тяжело обнаружить, что мы с вами противники. Пока вы были в Париже, меня это не волновало, но теперь вы, похоже, сделали свой выбор...

– Мне не надо было выбирать: я на стороне права и короля. Кроме того, этот лагерь выбрал мой муж...

– Сядьте рядом со мной, дайте мне этот кусок хлеба и ветчину, которые вы держите словно святые дары!

Она осторожно поставила маленький поднос рядом с Франсуа. Сильви, сев по другую сторону, смотрела, как он с волчьим аппетитом уплетает хлеб и мясо. Какая стихийная сила жила в нем! Франсуа, раненный, потерявший много крови, ел и пил так беззаботно, с таким удовольствием, словно находился на пикнике в Вандомском парке или в садах замка Шенонсо, хотя через два часа он мог погибнуть.

Кончив есть, Франсуа поставил на пол поднос, потом взял за руку Сильви, которая сделала попытку встать.

– Нет, посидите со мной еще немного!

– Я хотела бы взглянуть, как идут ваши работы в саду. Воспользуйтесь этим, чтобы отдохнуть...

– Я уже отдохнул... Сильви, не знаю, как мы выйдем из этой авантюры, опасности которой я прекрасно сознаю. Может случиться так, что я оставлю свои кости в вашей земле, но, поскольку в эти минуты мушкеты взяли передышку, не можем ли мы сделать то же самое?

– Что вы хотите сказать?

Он сел рядом с Сильви и удержал ее, когда она пыталась отодвинуться.

– Что вы не будете пытаться снова убежать и выслушаете меня! Уже долгие месяцы мы причиняли друг другу много боли, мы мучаемся при каждой встрече, хотя и любим друг друга... Не возражайте! Мы ведем себя так же глупо, как страус, считающий, что он спрятался, уткнув в песок лишь голову. Вспомните о саде, Сильви... о саде, где, не появись этот болван Гонди, мы пережили бы счастье, ибо принадлежали бы друг другу...

Последние слова он прошептал ей почти на ухо, и Сильви почувствовала, как ее охватывает дрожь, но совладала с собой.

– Это правда, – ответила она голосом, которому надеялась придать спокойствие. – Аббат де Гонди спас меня.

– Подобное спасение будет стоить жизни этому дураку, – недовольно возразил Франсуа и вдруг неистово обнял Сильви. – Он не позволил мне сказать и доказать тебе, как сильно я люблю тебя...

– Отпустите меня! Пустите, или я закричу!

– Тем хуже, но я рискну. Ты должна меня выслушать, Сильви, потому что мы, наверное, говорим в последний раз... Сильви, выслушай меня, Сильви, умоляю! Попытайся забыть о том, кто мы теперь, и помни лишь о прежних счастливых днях...

– Когда вы не любили меня! – воскликнула она, пытаясь вырваться из его объятий. Но тщетно, ибо Франсуа держал ее крепко.

– Когда я не понимал, что люблю тебя, – поправил он, – ведь я считаю, что любил тебя всегда, с того дня, как нашел маленькую девочку, которая, босая, бродила в лесу Ане. Помнишь... я взял тебя на руки, чтобы отнести в замок, и ты не вырывалась. Ты обняла меня тогда за шею и прижалась ко мне...


Другие страницы сайта


Для Вас подготовлен образовательный материал Огонь, раздуваемый ветром, яростно гудел, выбрасывая в небо снопы искр и густые клубы дыма. На пожар с ужасом взирали крестьяне соседней деревни, рядком, словно птицы на ветке, стоявшие на склоне 22 страница

5 stars - based on 220 reviews 5
  • Отдельных видов разбойных нападений
  • Политика правительства по отношению к губному аппарату
  • Отдельные операции и их устойчивые совокупности. Основные положения борца
  • Организация губного управления
  • Предельные (насыщенные) углеводороды.
  • Плотность. Для индивидуального химического соединения ха­рактерна совокупность постоянных физических свойств
  • Ограниченность и абсолютизация интуиции
  • Безналичный денежный оборот, его организация