Тереза Энн Фаулер— значит Зельда 20 страница Главная страница сайта Об авторах сайта Контакты сайта Краткие содержания, сочинения и рефераты

Тереза Энн Фаулер— означает Зельда 20 страничка


.

Читать реферат для студентов

Я посмотрела на книгу без энтузиазма.

— Может, если когда-нибудь мне удастся снова сосредоточиться.

— Удастся. Обязательно. — Он взял меня за руку. — Доктор Форел говорит, что твои амбиции довели тебя до срыва, но теперь ты здесь. У нас есть все основания верить, что ты поправишься.

— Попробуй еще раз произнести последнюю реплику, потому что пока выходит не слишком убедительно.

— Я хочу и сам в это верить, но послушай, тебе надо прекратить выбрасывать всякие фокусы, пытаться сбежать, отказываться принимать лекарства — ты должна быть сговорчивей, Зельда. Я плачу по тысяче долларов в месяц за твое лечение, Зельда, так что любая задержка…

— Мне страшно жаль, что я подвергла тебя такому испытанию. — Я отстранилась. — Как неразумно с моей стороны. Уловил иронию? Неразумно. Без разума, пустоголово и, что хуже всего, дорого.

— Дорогая, ну же, я совсем не это…

— Здесь ужасно. Да, со стороны кажется, это красивый отель на берегу озера, но процедуры… Я чувствую себя ходячим мертвецом. Половину времени меня просто выворачивает наизнанку, и ощущаю себя потерянной и распухшей… И никто тут не говорит по-английски хоть сколько-то прилично, а французский у меня так себе, ты же знаешь, и. Господи, когда я попыталась уйти, меня накачали успокоительным и привязали к кровати!

— Разве ты сама не хочешь поправиться, Зельда? Будь сговорчивей. Признай, как для тебя вредно соревноваться со мной. Откажись от танцев. Они же сказали тебе, это необходимо, чтобы прийти в себя.

— Сказали. К тому же я научилась плести прекрасные корзины.

— Скотти кошмарно по тебе скучает. Мы просто хотим, чтобы ты вернулась домой. Тебе не нужно быть профессиональной танцовщицей, писательницей или кем-то еще. Будь матерью. Будь женой. Я устроил тебе хорошую жизнь, Зельда, просто перестань отказываться от нее.

— И что тогда?

— Тогда твой разум сам придет в норму. Разрыв затянется. Здешние врачи вернут тебе равновесие, если только ты им позволишь.

Лечение, которое я прошла за три месяца здесь, утихомирило мои страхи, иллюзии — они называли это психозом, и за это я была благодарна. Но на их место пришла вязкая, мутная блеклость. Я пыталась описать, что чувствую.

— Pas de couleur, — сказала я одному из врачей. Нет цвета.

Его решение: коробка акварели, мольберт и бумага, за которые я была очень благодарна, но сомневалась, что он меня правильно понял.

— Нет, чем я буду заниматься?

Скотт непонимающе посмотрел на меня.

— Со всем временем, которое у меня появится, — пояснила я.

Он запустил пальцы в волосы.

— Будешь просто наслаждаться жизнью. Господи Иисусе.

Мучения начались с красного пятнышка справа на моей шее. Я приняла его за комариный укус. Но пятнышко стало расти. Покрылось чешуйками. Кровоточило. Пульсировало. Расползалось по моей коже, пока не покрыло всю шею. Мое лицо превратилось в драконью морду, покрытую коростой оттого, что я раздирала его ногтями, жирную от кремов, которые не давали результата. Я дышала огнем на медсестер и докторов, требуя, чтобы они хоть как-то облегчили мои страдания.

Казалось, мои лицо и шею обваляли в панировке и теперь поджаривают в горячем масле. Данте с удовольствием вписал бы эту мучительную сыпь с безобидным названием «экзема» в свой «Ад», а доктор Форел придумал бы специальный его круг для женщин, которые, подобно мне, не поддавались перевоспитанию.



Обмотанная пропитанными мазью бинтами, писала Тутси в ожидании следующей дозы спасительного морфина: «Мадам Бовари не стала бы оставаться».

Глава 49

Один из швейцарских врачей написал по-английски в своем блокноте: «Век джаза — это крушение поезда в замедленной съемке».

Я показала на блокнот и спросила:

— Est-ce le vôtre?

Это ваше?

Он наклонил блокнот так, чтобы мне было не видно, что в нем написано.

— Мадам Фицджеральд, veuillez repondre а la question.

Пожалуйста, отвечайте на вопрос.

— Я устала сегодня утром, давайте говорить по-английски. И зовите меня Зельдой, ладно? В конце концов, я здесь уже почти год. Можно считать, мы достаточно близко знакомы.

Мы с доктором сидели в креслах, обитых плотным коричневым шелком. Здесь были книжные шкафы из отполированного клена, заполненные книгами по медицине, дамасские шторы, обрамляющие поистине буколический пейзаж, столь изящно описанный Водсвортом, Кольриджем и Шелли, резной письменный стол, на котором лежали книга для записей в тисненом кожаном переплете, серебряная чернильница и фотографии в серебряных рамках — три идеальных светловолосых ребенка и идеально старомодная светловолосая жена, похоже, идеально скучная. Никакие феминистки, гуляки, танцующие художницы не прельстили бы этого доктора, который на вид был ненамного старше тридцатичетырехлетнего Скотта. Этот доктор был, несомненно, человеком здравомыслящим.

— Мадам Фицджеральд, суть процесса оценки вашего состояния…

— Просто это предложение как будто принадлежит перу Скотта. — Я протянула руку и постучала пальцем по блокноту. — Знаете, это ведь он придумал понятие «Век джаза». Из «Сказок века джаза» — это его второй сборник рассказов, вышел в 1922 году. Вы читали его книги?

Взгляд врача был спокойным и лишенным всякого выражения. Если он и осуждал меня, то не показывал этого. Но я гадала, убедил ли Скотт доктора и его коллег, что это из-за меня наша жизнь пошла прахом, как в своих письмах он пытался убедить меня. За этот год мы исписали много листов взаимными упреками, очищаясь от всех чувств, которые слишком долго держали в себе.

Загрузка...

— Давайте продолжим, — предложил доктор. Его звали Брандт, и я встречалась с ним раньше раза три или четыре. — Да, вы с нами уже одиннадцать месяцев, поэтому мы снова оцениваем ваш прогресс. — Он заглянул в блокнот. — Как сейчас вы относитесь к тому, что мистер Фицджеральд добился успеха, в то время как ваши попытки окончились провалом?

— Простите?

— О, сожаление. — Доктор сделал пометку в блокноте. — Теперь вы понимаете, что жена должна в первую очередь заботиться о делах домашних. Хорошо. Это главное условие женского счастья.

— Нет, я имела в виду, что не поняла вопроса. Что значит «окончились провалом»? В чем я провалилась, кроме того, что мне не хватило сил продолжать?

Он посмотрел на меня пустым взглядом.

— Вы не сожалеете? Я неправильно понял? Préféreriez-vous de parler еп français?

— Господи, нет — мне и по-английски-то непросто изъясниться. Я хочу сказать, я не думаю, что мои попытки окончились провалом — не в том смысле, который вы в это вкладываете. А Скотт в последние годы был не так уж успешен. И он уж точно тоже не занимался домом — а это, я бы сказала, чрезвычайно важно для женского счастья.

Доктор молчал, даже не моргал, и я добавила:

— Может быть, мои рассказы и эссе получаются не такими, как у него, но кто сказал, что я хочу в точности его копировать? Я не он. Писатели не должны походить друг на друга, иначе это не искусство. Мои статьи и истории публиковали во многих журналах. Спросите его, он расскажет, каких успехов я добилась.

— Да, мы его спросили. — Доктор Брандт почесал подбородок. — Доктор Форел считает, что, поскольку гипноз так хорошо повлиял на экзему и к вам начали возвращаться силы, самое время записать некоторые свои воспоминания и рассуждения, чтобы мы могли сравнить их с мнением вашего мужа. Мсье Фицджеральд с готовностью вызвался нам помочь.

— Не сомневаюсь. Значит, я запишу свои мысли, и что дальше? Вы вынесете окончательный вердикт, прямо как мой отец?

При мысли о папе мое сердце заныло и затрепетало. Дело не столько в отце, сколько в мыслях о доме. Каком-нибудь доме. Каком угодно. Я чувствовала себя хорошо, и уже давно. С того момента, как пошла на поправку, набежало уже несколько тысяч долларов оплаты. Оставаться здесь дальше, чтобы совершенствоваться в столярном деле и волейболе, — абсурд.

Я так и сказала Скотту во время нашей недавней поездки в Женеву.

— Део, — умоляла я его, — просто скажи им, что доволен работой, которую они проделали, и что мы возвращаемся в Париж.

За пределами клиники я снова почувствовала себя человеком, вспомнила, что когда-то у меня была жизнь, такая же настоящая, как у людей, проходящих мимо нас по набережной.

Скотт взял меня за руку.

— Эти врачи — лучшие в мире специалисты в области психиатрии. Мы не можем сомневаться в их знаниях.

— Но расходы…

— У меня все под контролем. Меня больше беспокоит, что доктор Форел говорит, будто ты все еще сопротивляешься некоторым внушениям. Хотя твое самочувствие улучшилось, ты еще не совсем здорова.

— Форел — не всезнающий Господь. А даже будь он им, я не понимаю, как мы можем позволить себе…

— «Пост» покупает все, что я пишу, — сказал Скотт с весьма довольным видом. — Я уже много лет не работал так продуктивно.

Теперь он выглядел не просто довольным, а счастливым. Внезапно у меня закрались подозрения.

— У тебя кто-то есть?

— Что? Нет!

— Тогда почему ты не хочешь, чтобы я выбралась отсюда? — Тут я поняла, что он уже дал мне ответ. — Неважно, пробормотала я. — Я понимаю.

Сейчас доктор Брандт говорил:

— Вердикт, да.

— Ну хорошо. Так и сделаем. Вот только… вы должны гарантировать, что Скотт не прочитает то, что я напишу. Никаких редакторских вычиток мужа. Никаких консультаций. Даже не рассказывайте ему. Если он узнает, что я пишу, обязательно захочет взглянуть. А в этом нет смысла.

— Да, мы согласны, — кивнул доктор Брандт. — Мы хотим провести объективную экспертизу.

— Мне бы очень этого хотелось, — отозвалась я, зная, что это невозможно.

Он дал мне несколько листов белой бумаги, карандаш и оставил меня.

Я начала так:

Воспоминания Зельды Сейр Фицджеральд, от сего дня, 21 марта 1931 года, записанные по рекомендации доктора Форела.

Вы сказали, что начать можно с чего угодно, так что начну со стихотворения Эмили Дикинсон «Там в схватке с опытным морозом…», которое мне особенно нравится.

Даже здесь, в «Пранжене», где никто не хочет мне сказать, поправилась ли я и сколько еще мне здесь оставаться, вдали от дочери, которую я не видела три месяца, — даже здесь меня заливают солнечные луни, струящиеся через окно, и я чувствую, как переполняюсь надеждой, верой в шанс. Весна всегда настраивала меня на такой лад. Думаю, это прогресс.

Вы попросили рассказать, что произошло, что я и делаю. Возможно, рассказ Скотта о тех же событиях будет отличаться от моего, но так было всегда, не правда ли?

Когда мы со Скоттом познакомились в 1918 году, мир был странным и опасным местом. Была в разгаре Великая война, по всему континенту бушевал грипп, унесший к концу 1919 года более пятидесяти миллионов жизней. Ужас от этого и от осознания того, что еще пятнадцать миллионов солдат и гражданских пали на войне, заражал наши разумы, если не наши тела. Над каждым довлело больше неопределенности, чем когда-либо. Номы со Скоттом были полны жизни и готовы бороться, нас не волновали привычные идеалы. Мы шли под парусом на гребне штормовой волны.

Может быть, мы с самого начала хотели от всех и от всего слишком многого. Наши родители были еще детьми во время Гражданской войны в Америке, и их мир раскололся надвое. Нам со Скоттом не положено было даже много общаться, не говоря уж о том, чтобы влюбиться.

Хуже того, Скотт хотел стать профессиональным писателем, а это не считалось полноценной профессией. Нам было все равно. Для нас это было время создавать, творить свою жизнь с чистого листа, используя неизвестные составляющие и неопробованные методы, только чтобы прийти к непредвиденному результату.

Сейчас, когда рассказы о нас, о «Фицджеральдах», расползлись, как дикая китайская вистерия, вырвались за пределы сплетен на коктейльных вечеринках и разрослись в литературный миф, я слышу, как некоторые мои друзья говорят, что это я сделала из Скотта писателя нынешнего уровня, и вы представляете, как он это воспринимает. Его друзья — особенно один из них — утверждают, что я тормозила его развитие, ограничивала талант и профессиональную этику. Разумеется, он и сам так говорит.

В зависимости оттого, кого вы спросите, вы узнаете, что Скотт — либо непонятый гений, либо жалкий сукин сын, который теряет волю при одном только виде спиртного. Да, это правда, он пьет слишком много и не всегда поступал хорошо со мной или с самим собой. Но думаю, Скотт надломлен внутренне и пытается залить алкоголем эту трещину.

Я получила письмо от одной из своих старейших и любимейших подруг Сары Хаардт. Сара пишет, что выходит замуж за другого нашего старого друга, Генри Менкена. Она уже давно ослабела из-за чахотки, но его это не поколебало.

Она пишет:

«Не знаю, выйдет ли из меня что-то путное в браке, ведь я так долго обходилась без него. Но твои письма за все эти годы подготовили хорошую почву: невзирая на проблемы, я никогда не встречала двух людей, столь преданных друг другу, как ты и Скотт».

Должно быть, у Сары были свои глаза и уши в Аннанси, ведь мы со Скоттом и моей чудесной малышкой только что вернулись оттуда, проведя там две идеальные недели. Мы танцевали, ходили в рестораны… Это было даже лучше, чем в старые времена, ведь рядом со мной постоянно была Скотти. Я держала в своей руке ее теплую ладошку. А по ночам Скотт обвивался вокруг меня, успокаивая тяжестью своего тела. О, как бы мне хотелось — вы не представляете, насколько, — слить эти дни в волшебный пузырек и самой нырнуть в него следом.

Расскажу вам забавный случай, воспоминание, которое пришло мне на ум, пока я пишу. Наше первое путешествие в Европу в 1921 году мы совершили на «Аквитании». Мы много пили, а потом случился шторм, и мы много и нервно шутили о том, что можем пойти на дно вместе с кораблем. Этот шторм нас прикончит, говорили все вокруг.

— Не меня, — объявила я.

— Это правда, — сказал Скотт. — Моя жена не только красива, она еще и плавает как рыба. Ты спасешь нас обоих, дорогая, верно?

Вот что я делаю сейчас — я плыву.

Просмотрев дневник, который я вела на протяжении трех месяцев, доктор Форел пришел ко мне в палату. Я уже встала, оделась и позавтракала привычными фруктами и йогуртом, но еще не стряхнула с себя оцепенение после снотворного.

— Bonjour, — радостно и бодро поздоровался он.

На нем был коричневый твидовый костюм с жилетом и галстуком, а борода, которая тоже казалось твидовой, похоже, недавно претерпела стрижку.

— Не такой уж он bon. Я бы хотела попробовать отказаться от снотворного.

Он крякнул.

— Это неожиданно. Ваш курс лечения был в высшей степени эффективным, неразумно изменять его сейчас.

— Я постоянно чувствую, будто голова набита ватой. У меня уходит целое утро, чтобы вытащить ее через уши.

— Вот как? — Он нахмурился, потом снова улыбнулся. — А, это вы не в прямом смысле. Как вы мне сказали — фигура речи, да? Если только человек не страдает иллюзиями. Но вы уже оставили этот этап позади.

— Я оставила иллюзии позади, но застряла в метафорах. Так как насчет снотворного?

— Я проконсультируюсь с доктором Брандтом. Как вам известно, полноценный отдых имеет огромное значение.

Он жестом пригласил меня присесть на один черный кожаный стул у окна и сам последовал моему примеру.

— Мы нашли многое из этого весьма интересным, — он протянул мне мой дневник. — Мы с радостью отметили, что ваши воспоминания весьма меланхоличны. Очевидно, что с мужем связывают долгие и теплые чувства. Вы согласны?

— Разумеется. Мы прошли вместе огонь и воду.

За окном облака, будто скатанные из фигуральной ваты в моей голове, наползали на небо цвета лаванды. По садовой тропинке брела высокая худая женщина в широкополой шляпе. Молодая сиделка крепко держала ее под локоть.

— И все же эти теплые чувства сильно ослабли перед тем, как вы обратились к нам, — продолжал доктор Форел. — Их опутала пелена гнева, так?

— Я бы сказала, у нас была непростая полоса. Я находилась в настоящем раздрае. Гнев? Да, перед коллапсом я очень злилась на Скотта. Он постоянно был пьян. Он меня подвел.

— Так же, как и вы подвели его, мы сошлись на этом, верно? Жена должна быть верной во всем. Ее муж, ее семья — вот что для нее первостепенно. Когда это не так, происходят срывы. Порой очень серьезные — как в вашем случае, когда женщину уносит из домашнего окружения, из единственного места, где можно найти подлинное счастье.

Высокая женщина в саду резко остановилась. Я видела, что сиделка говорит с ней, но она не отвечает, невидяще глядя на живую изгородь.

«Бедняжка», — подумала я, прекрасно понимая, каково ей приходится, хотя я не знала ничего ни о ней, ни о ее состоянии.

— Я не хочу сказать, что не согласна с тем, что такое может произойти. Я ведь была страшно несчастна уже долгое время. Но знаете, порой вдали от Скотта, на занятиях с мадам и другими я и находила счастье.

Доктор Форел кивнул.

— Да, это часть иллюзий. Шизофрения раскалывает разум, обманывает его. Однако по всем признакам к вам возвращается способность осознавать последствия своих поступков. Я убежден, сейчас вы видите результаты, к которым привела ваша неспособность создать и поддержать домашний очаг, который, если бы вы справились с этой задачей, привел бы в равновесие вашего мужа и помог ему избежать проблем.

Итак, мне сказали на понятном родном языке; главная моя неудача, причина всех проблем — я не создала прочный домашний очаг, который подарил бы моему мужу ощущение равновесия. Я сомневалась, что Скотта в принципе можно уравновесить, но оставила эту мысль при себе.

— Да. — Доктор Форел поднялся на ноги. — Мы довольны.

— Что ж, поскольку я уже в совершенстве овладела шаффлбордом и сплела больше корзин, чем саранчи в Египте, мне можно вернуться домой?

Он улыбнулся, будто я задала очень чудной вопрос.

— Еще нет. Но вы можете больше не вести дневник. И не плести корзины. — Он собрался было поклониться, но передумал. — Я бы хотел, однако, поднять вопрос, над которым, если пожелаете, вы можете поразмышлять в дневнике перед нашей следующей встречей. В чем состоит долг жены перед мужем в философском смысле? Вы человек поистине высокого интеллекта, мне было бы интересно узнать ваше мнение.

Долг женщины в браке.

Тонкости, как женщине следует выполнять свой долг перед мужем, будут зависеть от многих обстоятельств. Каково общественное положение супругов? Чем занимается муж? Есть ли у пары дети? Есть ли у семьи деньги? Что представляет собой муж? Он независим? Несамостоятелен? Требователен?

Женщине необходимо вдумчиво и тщательно оценить ситуацию, прежде чем она поймет, как полагается выполнять свою роль — роль жены. Когда осознает, что от нее требуется, она должна стремиться предвидеть желания мужа во всех вопросах. Основным ее занятием должно стать создание стабильной семьи и уютного дома, как бы это ни выражалось в индивидуальных обстоятельствах.

Природа создала различные роли для мужских и женских особей, и в случае с высшими существами, людьми, в этих ролях присутствует и моральная составляющая. Так как большинство женщин полностью обеспечиваются своими мужьями, они обязаны в ответ предоставить супругу столь же надежную поддержку. Это сотрудничество, и такое устройство — единственно верное.

Закончив сочинение, я подумала: «Должно сработать» — и представила его доктору Форелу с напускной, но, видимо, убедительной искренностью. Они со Скоттом согласились, что теперь, спустя шестнадцать месяцев, мне наконец пора домой. Если бы мое перевоспитание действительно увенчалось успехом, на этом бы все и закончилось. А так — худшее ожидало меня впереди.

Глава 50

Не желая дышать отравленным европейским воздухом по крайней мере, для нас он точно стал ядовит, мы переехали в прелестный домик в Монтгомери, где моя семья могла помочь мне постепенно вернуться в реальный мир.

За одиннадцать лет моего отсутствия здесь изменилось немногое, но для меня все казалось в новинку. Изменилась я сама. Сбросить оковы «Пранжена» было моим величайшим желанием, однако теперь, подобно освобожденному рабу, я не понимала, как существовать в этом тихом, спокойном, безграничном мире, как быть матерью своей настороженной дочери и женой хоть какому-то мужчине, тем более наблюдательному и необыкновенному Скотту. Когда он оставил нас со Скотти на шесть недель, потому что ему неожиданно предложили проект в Голливуде на студии «Метро Голдвин Майер», мое настроение и моя уверенность пошатнулись, как корабль в шторм, и меня одолели страх и тошнота. Мне запретили возвращаться в балет — а я настолько утратила форму, что соблазн в любом случае был невелик, и чтобы найти равновесие, я писала, писала и писала: очерки, рассказы, письма друзьям, статью для журнала «Эсквайр» и начало книги.

Когда приехала в сентябре, застала отца больным. Весной он подхватил тяжелую форму гриппа, а летом слег с воспалением легких, которое подкосило его еще сильнее. В Алабаме он считался местной легендой — все еще при должности в свои семьдесят три, крепкий законник и оплот морали всего штата. Но его тело просто не поспевало за несгибаемым разумом, и в ноябре, когда Скотт все еще находился в Голливуде, отец скончался.

Под конец смотрелся лишь бледной тенью себя, но все еще оставался моим папой.

— Не понимаю, почему ты не разведешься с этим мальчишкой, — это его почти последние слова, сказанные мне.

— Что это у тебя на шее? — спросил Скотт. — Укус? Вернемся в дом?

Стоял февраль 1932 года, и мы сидели на веранде высокого розового дома — санатория «Дон Сезар» в Тампе, штат Флорида. Мы решили «выбраться на залив», устроить небольшие каникулы только для нас двоих. Скотт ненавидел спокойствие и безмятежность Монтгомери. Через два месяца после возвращения из Голливуда он готов был на стенку лезть. Не помогало и то, что мама и Марджори постоянно маячили рядом с нашей маленькой семьей. Было ясно, что скоро придется снова переезжать.

Здесь, на веранде, он расписывал новый план своего романа. Изначально замышлял историю о человеке, убившем свою мать, теперь же это будет повествование о психиатре, который влюбился в одну из своих пациенток, несчастную женщину в клинике для душевнобольных. Действие истории, как он и задумывал изначально, будет происходить в Европе, он включит в роман места, где мы были, людей, с которыми встречались, и все то, что узнал, помогая доктору Форелу бороться с моим недугом.

— Ты ведь не возражаешь, дорогая?

И тут он заметил пятно.

Я прикоснулась рукой к шее и почувствовала, что кожа стала бугристой. Мои пальцы слишком хорошо знали это ощущение. Я опустила дрожащую ладонь.

— Экзема.

— Откуда она взялась? У тебя проблемы? На вид все в порядке.

Я пожала плечами, не доверяя своему голосу. Я так старалась удержать равновесие, не перевозбуждаться, правильно питаться. Тоже думала, что все более или менее в порядке.

«В порядке, в порядке, в порядке. Не о чем беспокоиться. Не волнуйся! Не чешись! Думай о пальмах, смотри на воду… разве здесь не чудесно? Хорошее место, хорошая поездка, хороший муж, который привез меня сюда…»

Через несколько дней появилось новое пятно, а первое разрослось. Что-то шло не так. Мое состояние было куда хуже, чем казалось мне. Моя уверенность растаяла как дым.

— Део, мне надо вернуться домой. Нужно к врачу, пока все не стало хуже.

Теперь голос у меня дрожал так же отчаянно, как руки.

Доктор рекомендовал стационарное лечение в клинике Фиппса при госпитале имени Джона Хопкинса. Какое-то время подальше от тех, кто может меня расстроить — Скотт решил, что речь о маме, — и со мной снова все будет в порядке.

Моим куратором стал угрюмый, застегнутый на все пуговицы доктор Адольф Мейер, воплощение закостенелого немецкого господина. На первичном осмотре он тыкал в мою экзему, хмурился, прищуривался, оглядывал меня, приговаривая с сильным акцентом: «Что это у нас здесь?»

Я в ответ хмурилась, щурилась и упрямо молчала.

Его помощница, доктор Милдред Сквайре, была просто даром небес. В отличие от своих коллег-мужчин она порхала по уродливой лечебнице, как редкая бабочка, каким-то образом ухитряясь не замараться местным убожеством. Она была моей Сарой Мерфи в белом халате и очках, Милдред расточала вокруг себя мудрость и заботу, помогала подняться над позорными процедурами — очисткой кишечника, ступором после успокоительного — и сохранить человечность, пусть и незаметно для окружающих. Я любила ее.

Чтобы исправить себя, я писала о себе. Не совсем о себе, а о своем двойнике, о двойнике Скотта, о драмах их жизни, о ее борьбе за то, чтобы заниматься балетом и быть женой популярного писателя одновременно, и о нервном срыве, к которому привели эти потуги. Чем больше писала, тем меньше зудела кожа. В какой-то момент я почти забыла об экземе, и она начала проходить.

Я провалилась в пучину своего воображения, неделями не выныривая на поверхность. Я назвала своего не-Скотта в честь главного героя его первого романа — Эмори Блейн. Для меня это было чем-то вроде поклона, публичное заявление, что я прошла обучение в школе Фицджеральда и предана своему учителю. Как и Скотт в романе «По ту сторону рая», как Хемингуэй в «И восходит солнце», я населила свою книгу вымышленными персонажами, но, как мне казалось, смогла точно отразить нашу жизнь и наше общество. Я пыталась объединить искусство модерна с современной прозой, рисуя словами яркие, изломанные образы, которые должны были породить нужный мне отклик. Когда рукопись была закончена, я попросила служанку найти кого-нибудь, кто мог бы отпечатать текст на машинке.

— В двух экземплярах, — велела я девушке, передавая ей исписанные листы. — Огромное спасибо.

Однажды доктор Сквайре зашла ко мне в палату и, увидев напечатанную и сшитую рукопись, удивилась:

— Вы же еще не закончили книгу…

Стопка листов прекрасно смотрелась на моем столе, самим своим существованием доказывая, что я не была в этой жизни всего лишь обузой.

— Закончила, — ответила я с широкой улыбкой. — Начало, середина и конец. Самой не верится.

— Вы ведь начали писать чуть больше месяца назад?

— Что-то я набросала еще, когда Скотт был в Голливуде.

— И все же… Можно почитать?

— Я надеялась, что вы попросите.

Восхищение доктора Сквайре заставило меня раздуться от гордости. И я продолжила раздуваться, когда она закончила читать и похвалила результат моих усилий.

— Какая история! — воскликнула она, возвращая мне рукопись. — Такая необычная и захватывающая. Что вы планируете с ней делать?

— Ну, сперва покажу ее Скотту и узнаю его мнение. — Я сообщила ему только, что собираюсь попробовать свои силы в написании романа, но не рассказала ни о сюжете, ни о своем подходе. — А потом, надеюсь, «Скрибнерс» захотят опубликовать мою книгу.

— Очень хорошо, Зельда. В этой истории рассказывается о важных вещах и таким неподражаемым стилем.

Я отправила один экземпляр Максу сразу после этого разговора.

Хитрость ли это? Да. Выдали в том необходимость? Несомненно. Скотт трудился над книгой уже шесть лет и все еще был далек до завершения. Шесть лет, а я справилась за месяц — такое неравенство сулило настоящее бедствие, я знала. Но остановиться сейчас было бы не проще, чем улететь на Луну на тонких прозрачных крыльях. Этот роман должен был родиться и получить оценку независимо от Скотта, так было должно.

Когда муж в следующий раз пришел навестить меня, я ждала его со вторым экземпляром рукописи наготове. Я протянула ему пачку листов.

— Что это?

— Мой роман.

— Как, законченный?

Я кивнула.

— Я уже выслала рукопись Максу — не хотела обременять тебя, пока ты так сосредоточен на своей книге. Но теперь, когда ты сделал перерыв, я бы очень хотела услышать твое мнение. Уверена, все ужасно и взгляд мастера будет очень кстати.

— Закончен? — Его лицо налилось кровью, а голос повысился. — Ты проделала все это у меня за спиной, на мои деньги, пока я пахал как проклятый, чтобы спасти твою жизнь, нашу семью, мою карьеру от полного краха? Поверить не могу! — Он швырнул рукопись на пол.

— Нет, Део, ты знал, что я работаю над книгой. Да и какая разница… — Я стала поднимать листы. — Неужели ты не гордишься, что я закончила такое дело? Что я не понапрасну тратила здесь время? Скотт, я написала роман! И попыталась использовать все, чему ты меня научил. Ты можешь хотя бы взглянуть, пожалуйста.

Он выхватил рукопись, сунул ее под мышку и вылетел из палаты.

Несколько дней от него не было ни слова — ни телефонного звонка, ничего. Вернулся ли он в Монтгомери? Станет ли вообще читать? Может, сожжет рукопись. Хорошо, что отослала экземпляр Максу.

Я кусала нижнюю губу, смотрела, как плывут по озеру утки, гуляла, ела, спала и ждала.

Ответ пришел по почте.

Господи, Зельда, если ты решила уничтожить меня, то ты на верном пути. Твой алкоголик Эмори — карикатура на меня, прикрытая лишь тончайшей вуалью, Зельда, и все это поймут! Боже, ты с тем же успехом можешь зарезать меня и оставить на солнце на радость мухам и стервятникам.

Если я позволю Максу напечатать это, ты должна принять мои правки, я понятно изъясняюсь?

Примерно в то же время пришла телеграмма от Макса. Он писал, что весьма впечатлен, многое в романе заслуживает внимания, есть очень красивые описания и обороты, и да, он хотел бы опубликовать его.

— Понеслась, — прошептала я.

О, я знала, что не все будет по-моему. В последующие месяцы Скотт взялся за мой проект с рьяностью самого Сесила Демилля. Он ругал персонал лечебницы за то, что они недостаточно присматривают за мной. Он заставлял меня вычеркивать и переписывать все, что было слишком похоже на правду. Он велел издательству забрать всю будущую выручку от книги в счет его долга. Он велел им максимально сократить рекламную кампанию — якобы для того, чтобы уберечь меня от «завышенных ожиданий». Это не имело значения. Ничто не имело значения. С моей точки зрения я победила.


Другие страницы сайта


Для Вас подготовлен образовательный материал Тереза Энн Фаулер— значит Зельда 20 страница

5 stars - based on 220 reviews 5
  • Методы развития речи
  • ЗАСОБИ НАРОДНОГО ВИХОВАННЯ ДІТЕЙ ТА МОЛОДІ
  • Аналіз і оцінка реального стану організації та здійснення навчально-виховного процесу в школі
  • РАЗВИТИЕ СВЯЗНОЙ РЕЧИ ДОШКОЛЬНИКОВ. • воспроизведение содержания картины с применением природных и бросовых материалов;
  • Людина без шапки йде вулицею у чужому місті. Зима. Собака біжить людині на зустріч. Здається, собаці холодно дивитись на неї. Невже людині ніхто не травив байок про менінгіт? Так же, якщо не 6 страница
  • Развитие понимания речи
  • Принцыпы развития речи детей дошкольного возраста
  • ЗМІСТ ТА ОРГАНІЗАЦІЯ НАВЧАННЯ У КИЇВСЬКІЙ РУСІ