Плохая собака. Как одна невоспитанная собака воспитала своего хозяина 3 страница Главная страница сайта Об авторах сайта Контакты сайта Краткие содержания, сочинения и рефераты

Нехорошая собака. Как одна неблаговоспитанная собака воспитала собственного владельца 3 страничка


.

Читать реферат для студентов

Когда я выхожу, то натыкаюсь на Холу, вставшую посреди коридора, как маленький танк с пушистым хвостом.

— Ты в порядке? — спрашивает Глория. — Ты так долго не выходил.

В порядке.

— Она ждала, когда ты придешь и погуляешь с ней.

Меньше всего мне сейчас хочется выгуливать Холу.

— О господи, — говорю я. — У меня столько работы. Погуляй с ней сама.

— Ей нужен ты, Марти. Почему ты ее не кормишь?

Я забираю в спальню рабочий кейс и демонстративно включаю ноутбук. Я слышу, как за Глорией и Холой захлопывается дверь; слышу, как они возвращаются.

Наконец они появляются на пороге спальни.

— Я хотела сходить на концерт, — говорит Глория. — Хочешь со мной?

— Конечно, но… — Я показываю на экран ноутбука. — Сама понимаешь…

— Ладно. Работай.

Она уходит. Вот и все. Я достаю ту самую, так и не опубликованную рукопись и не могу поверить в собственный талант. Поднимаю трубку. Это отец. Я говорю и говорю, а он отвечает все реже и тише. От спиртного у меня развязывается язык и отказывают тормоза. Господи, думаю я, если бы только я мог держать рот на замке. Но я не могу. Не помню, кто первый повесил трубку.

Хола лежит на полу и смотрит на меня.

— На что ты смотришь? — спрашиваю я.

Она продолжает смотреть.

Мы достигаем дна, когда падаем быстрее, чем наши моральные принципы. Некоторые из нас заканчивают жизнь в тюрьмах или реанимации — прикованные наручниками к кровати, исходя криком под белой больничной лампой. У большинства бывают моменты просветления, когда они вдруг понимают, на пороге какой потери находятся. Иногда это случается слишком поздно.

Что-то невыносимое есть в глазах Холы, в ее искренности и преданности, в том, как она лежит на полу, прося немного внимания. Я смотрю на нее и понимаю, что минуту назад говорил с отцом, но совершенно не помню содержание разговора. Конечно, он догадался, что я пьян.

Он ведь понял, что я пьян? может, это было не так заметно? в конце концов, я выпил не так уж много: пять стаканов, от силы десять, сколько времени? уже не помню, Глория ушла, поняла ли она, что я пьян? может, все-таки нет, может, она не злится, и я плачу и плачу, но слезы эти глубоко в сердце, две тысячи миль по грязной дороге, ничего плохого не случилось, я просто устал, я болен и устал от себя…

Я помню, как Хола прыгала по кровати. У нее была настоящая истерика, она заскакивала на кровать, толкала меня лапами, спрыгивала обратно на пол, носилась по всей спальне, снова налетала на меня, пихала лапами… но я не реагировал, не осталось никого и ничего, мне некуда было идти, и ничто больше не имело смысла, кроме, возможно, кейса, в котором еще оставалась бутылка с…

Как я отключился — вот этого я не помню.

Но когда на следующее утро я пришел в себя, то перед тем, как открыть глаза, произнес первую искреннюю молитву в своей жизни: «Господи, если Глория и Хола все еще здесь, клянусь, я брошу пить».

Я открыл глаза.

Балерина

Я понятия не имел, кому звонить, что делать и куда идти. Я не знал ни одного вылечившегося алкоголика, и мне не хотелось ни с кем говорить. Поэтому я надел на Холу поводок и отправился выгуливать ее вокруг кладбища.

— Мне жаль, что я такой плохой хозяин, — сказал я, когда мы пересекли Риверсайд-драйв и солнце цвета пережаренной сосиски пробило дыру в небе Хобокена[7].



«Смотри, новый день, — казалось, глазами ответила она. — Отличный денек — как и все остальные».

— Я… я попробую найти помощь. Мне нужна помощь. Какой же я идиот.

«Нам всем нужна помощь, папочка. Вспомни, сколько вы для меня сделали. А я ведь довольно Умна».

— Мне плохо, Хола. Поверить не могу, что я до такого докатился. Неужели это произошло со мной?

«Что случилось?»

— Я болен. Я наделал глупостей. Глория на меня злится. Мне даже не с кем поговорить. Наверное, отец теперь меня ненавидит. Я становлюсь старым, толстым и…

«Смотри, новый день, — казалось, ответила она. — Отличный денек — как и все остальные».

Обычно я завтракаю ванильным молочным коктейлем в «Макдоналдсе» на 28-й улице. Мне даже не приходится раскрывать рот на кассе — девушки знают, что я закажу. Но в этот раз не помог и коктейль.

Слова не могут описать мою тошноту на работе в то утро — скребущую, выворачивающую наизнанку, словно в кишки вцепился маленький злобный шпиц.

Наконец я позвонил в Службу помощи и сказал оператору, что хочу бросить пить. Фраза далась мне не с такой легкостью, с какой я сейчас набираю этот текст. У оператора оказался голос двенадцатилетней девочки. Она принялась зачитывать по бумажке:

— Сколько вы обычно выпиваете? Алкоголизм мешает вам исполнять свои обязанности по работе? Вы говорили с коллегами о своей зависимости?

Оказалось, чтобы быть искренним, нужно приложить немало усилий. Я запинался через слово, голос был едва слышен, хотя для звонка я выбрал пустой зал для совещаний, лишенный окон. И чем я был вознагражден? Ничем.

— Хорошо, — сказала девушка, когда я открыл ей все тайны своей души. — А теперь мы хотели бы предложить вам краткий опрос касательно нашей службы работы с клиентами. Вы не возражаете?

— Что? Служба работы с клиентами?

— Первый вопрос, — начала она. — Пожалуйста, оцените по шкале от одного до десяти…

— Извините, — сказал я, — какая еще служба? Что мне делать?

Загрузка...

— Прошу прощения?

— Что мне делать? Ну, с алкоголизмом?..

Повисла пауза. Я услышал, как ее пальцы бегают по клавиатуре в поисках ответа на неудобный вопрос. Наконец она героически отошла от инструкции.

— Лично я, — ответила она, — посоветовала бы вам обратиться к психотерапевту.

Так я и сделал. Специалист по хроническому алкоголизму, грузный мужчина с бородой, принял меня в своем кабинете, который находился в двух шагах от пункта неотложной помощи Святого Винсента, ныне закрытого (именно там композитору «Богемы» поставили неверный диагноз).

— Итак, — сказал он, — чем могу вам помочь?

Маркетологи, утверждающие, что желание клиента — закон, несколько преувеличивают. Я почувствовал себя так, словно пришел в супермаркет.

Я честно изложил свою историю и спросил, нет ли какой-нибудь пилюли от алкоголизма. Этот вопрос вызвал у него такое веселье, что ответ не понадобился.

— Все люди, испытывающие зависимость, хотят мгновенного исцеления, — отсмеявшись, сказал бородач. — Это и делает их зависимыми, верно? Боюсь, вам предстоит долгий путь. Вам нужно изменить образ мышления.

— А что не так с моим образом мышления?

— Именно это.

— Что?

— Та проблема, с которой вы пришли, — таким был ответ.

Депрессия — это гнев, лишенный энтузиазма. К тому же я никогда не испытывал особого энтузиазма в отношении психотерапевтов. Мне всегда казалось, что они только и ждут, когда ты рухнешь лицом вниз, чтобы подойти и с размаху наподдать носком сапога.

Бамм…

Ты переживаешь худший момент своей жизни, а тебе равнодушно сообщают, что все не так плохо, как кажется.

Все гораздо хуже. Бамм…

Именно так поступил один из них — молодой парень, к которому я ходил десять лет назад. Он сообщил мне, что я изолирован от общества даже в большей степени, чем бомж.

Времени прошло достаточно, но я как сейчас помню финальный выстрел, которым он добил меня на прощание.

— Вполне вероятно, — сказал он, убирая мое досье в тонкую голубую папку, — что через десять лет вы останетесь там же, где находитесь сейчас.

Он упустил одну подробность: к тому времени я стану старше.

Алкоголики, избравшие для себя путь излечения, как дети и собаки, нуждаются в рутине.

Когда мы говорим о том, чтобы отключить голову и пойти куда глаза глядят, мы имеем в виду, что должны перестать слушать свой внутренний голос. Почему? Потому что в течение многих лет он не посоветовал нам ничего лучшего, чем пропустить еще пару стаканчиков.

В Общество анонимных алкоголиков я пришел по той же причине, что и все остальные: я просто не мог думать ни о чем другом. Мое отвращение к алкоголю пересилило отвращение к идее стать членом секты презираемых и отверженных. На первое собрание я опоздал, сидел в заднем ряду и не произнес ни слова. Хватило меня на час, а может, и меньше. Тогда завсегдатаи подумали: «Мы его больше не увидим», но они ошиблись.

Следующие несколько недель я приходил вовремя, но по-прежнему ничего не говорил. Я молчал месяцами, ни разу не обратившись даже к соседям слева или справа. «Наверное, он все-таки уйдет, — витала в воздухе мысль. — Со многими это не срабатывало».

Когда я первый раз открыл рот, все взгляды обратились на меня. Я до сих пор помню, как сказал:

— Если бы я повстречал себя на улице… — Кивок на мир за грязными окнами, выходящими на Джульярдскую музыкальную школу. — Я бы не захотел с собой дружить…

Сосед слева повернулся ко мне и сказал:

— Не смей говорить такую чушь. Даже себе самому.

Я покосился на него. Крупный мужчина с седыми бровями и необъятным самомнением. Все называли его Сумасшедший Эдди.

Ну что за козел… Он вообще ничего не понял.

Двумя неделями позже другой козел заявил, что мне стоит как можно скорее найти себе шефа, а то, понимаете ли, мой вид вызывает у него уныние. Я ответил гробовым молчанием.

С этих пор мнение обо мне изменилось. Теперь они думали: «Ты получил то, чего заслуживаешь, если учесть, сколько ты реально сделал».

Перед тем как присоединиться к Обществу анонимных алкоголиков, я представлял его как сборище мужчин, которые сидят в прокуренном подвале и жалуются на жизнь. Я не сильно ошибся.

В своей группе я считался молодым. Многие думают, что лучше попасть в тюрьму, чем в такую компанию. Почему — не знаю. Анонимные алкоголики — потрясающе великодушное племя, причем состав его так же случаен, как в вагоне метро. Дэрил — один из основателей крупной адвокатской конторы, ныне на пенсии; Джин была номинирована на театральную премию «Оби» в восьмидесятых; Старый Дэн, когда его еще звали Юным Дэном, встречался с Уильямом Берроузом и Ларри Ферлингетти; Чарли служил в войсках специального назначения во Вьетнаме, потом ночевал на улице, а теперь работал аналитиком в области компьютерных систем. Конечно, у большинства были не столь выдающиеся истории: бухгалтеры, учителя, социальные работники… Примерно две трети — мужчины. И две трети — старше пятидесяти.

Мне с самого начала понравился парень по имени Кларк. Я не помню, чтобы он дважды приходил в одном костюме, а еще, похоже, он действительно читал все книги, которые цитировал. Невысокий и смуглый, примерно за сорок, густые черные кудри, обрамляющие лоб, и редкая улыбка. В его внешности было что-то средиземноморское; беглый взгляд на его лицо наводил на мысль о работнике котельной, однако достаточно было вдохнуть аромат его одеколона, чтобы понять, кто в этой комнате зарабатывает больше всех. Постепенно я заметил, что у нас много общего: один факультет бизнеса, одна зависимость, одинаковые взгляды на жизнь.

— Может, я значу не так уж много, — сказал он на собрании. — Но, в конце концов, я думаю только о себе.

С самого начала нам советовали найти человека, у которого есть то, к чему мы стремимся. Для меня таким человеком стал Кларк. Успешный банкир, но при этом работа не поглотила всю его жизнь; верная жена — уникальное сочетание ума и красоты (по крайней мере, по его словам); маленький ребенок без видимых отклонений в развитии; двухэтажная квартира в Вест-Сайде и — что впечатлило меня больше всего — прекрасно выдрессированный боксер по кличке Джоуи, с которым мне не терпелось познакомиться.

Мы читали «Анонимных алкоголиков», «Двенадцать шагов и двенадцать традиций» и говорили о Высшей Силе, сокращенно — ВС.

— Ты не сможешь вылечиться без ВС, — однажды сказал мне Кларк. — Неважно, в чем она воплотится. Важно только одно.

— Что?

— Эта сила — не ты.

Одни ищут ВС в самом обществе, другие — в наших руководителях: Билли В. и докторе Бобе. Но она также может быть заключена в дереве за окном, во фразе, которую случайно донес ветер, в стихотворении, в красном сигнале светофора, в Библии — словом, в чем угодно…

Но только не в тебе самом.

Но сияние истинного духа не исходит от бездушных инициалов, расшифровку которых знают не все. Чем дольше я состоял в обществе, тем больше убеждался в поразительной силе объединения.

По понедельникам у нас были публичные выступления. Это подразумевало монолог минут на двадцать или тридцать, в течение которых бывший алкоголик делился своим опытом, убеждениями и надеждами или рассказывал, через что прошел и как ему теперь живется. Если хотите, сжатая история Воскресения.

Удивительно: список выступающих был так же случаен, как список присяжных в Южном окружном суде Манхэттена, но при этом все они оказывались потрясающе симпатичными личностями, стоило им взять в руки микрофон. Говорят же, лучшие писатели получаются из алкоголиков. Сьюзан Чивер назвала этот феномен «красноречием, которое посещает всех говорящих о собственной персоне».

Друзья по обществу советовали мне внимательнее присмотреться к пункту в начальной части «Двенадцати шагов»: «Мы признали свое бессилие перед алкоголем».

Помнится, меня к этому признанию подвела одна-единственная строчка в любимой книге любимого писателя — Сьюзан Конант, автора восемнадцати детективов из серии «Тайны собачника». Я читал и перечитывал их с такой же частотой, с какой люди принимают ванну. В «Секретах настоящего бабника» героиня-собаковод по имени Холли Винтер замечает, что председатель жюри дог-шоу «был прекрасно воспитан аляскинскими маламутами и собраниями Анонимных алкоголиков».

Впечатляющая компания, подумал я.

Вскоре я услышал еще одну вещь, довершившую дело прозрения. Я выбрал группу, исходя из того, что она собиралась, во-первых, в мое любимое время — по утрам, а во-вторых, при церкви возле Линкольн-центра, где находились Государственный театр и Нью-Йоркский городской балет. В те дни балет был моей второй страстью — после бернских зенненхундов. Я был уверен — наслаждаясь балетом, ты прикасаешься к Тайне. Когда я отправлялся смотреть балет — один или вместе с Глорией, — мне казалось, что я отделяюсь от тела и возношусь в сферу чистой красоты, которую не мог найти нигде больше.

В один из понедельников к микрофону подошла женщина за пятьдесят, бывшая солистка Нью-Йоркского городского балета. Она до сих пор была высокой и стройной, только коротко обрезала волосы, что балеринам несвойственно, и говорила с интонациями маленькой девочки, которые я часто замечал у танцовщиц на пенсии.

— Я пила, потому что все время боялась, — сказала она. — Нет, не выступлений — они как раз проходили легко. Я боялась, что не понравлюсь другим членам труппы, что не понравлюсь балетмейстеру, что он не даст мне роль, что меня не возьмут на гастроли… Я начала пить и принимать наркотики, потом что боялась нелюбви.

Со временем я стал замечать, что на каком-то неразличимом клеточном уровне мы вызываем отвращение у остального человечества. Психотерапевты называют это ощущение стыдом, но его природа гораздо глубже. Это первородный грех.

Услышав историю балерины, я перестал сопротивляться. Я хорошо помню тот момент. У меня внутри будто щелкнул выключатель. Я сдался. Первый раз в жизни у меня появилось чувство, будто я абсолютно ничего не контролирую. Осталась лишь очень, очень смутная вера в силу, которой я не понимал.

Я подошел к Кларку и попросил его быть моим шефом.

Хола стала частью моего обширного замысла в борьбе за трезвость. Группа собиралась каждый день в семь часов утра. Ровно в шесть я чувствовал, как в плечо впиваются острые собачьи зубы. Хола стояла у кровати и выла со старательностью пожарной сирены до тех пор, пока я не поднимался.

— Что такое, Хола? Ты в порядке?

В ту же секунду она поудобнее устраивалась на освобожденном месте рядом с Глорией и мгновенно засыпала.

Биологические часы у собак работают великолепно, они даже улавливают переход на летнее время. Но, увы, собакам не понять, что такое выходные, праздники и желание поваляться еще пять минут, если даже есть несделанная работа. Единственное исключение делается для них самих.

Что касается терпимости к себе — в этом у собак нет равных.

Кладбище благодарности

Если вы хотите понять, почему пьете, просто остановитесь на минуту, и реальная жизнь заявит о себе.

Первый человек, с которым я заговорил на собрании — низенький опрятный господин с галстуком-бабочкой и тягучими интонациями, — сказал мне:

— Долгое время не будет никаких улучшений. Вам много раз покажется, что дела идут даже хуже, чем прежде. Это не так, просто у вас обострится внимание к мелочам. Только не отступайте за шаг До чуда.

Моя подруга Аманда, бывшая чемпионка страны по троеборью, которую наркотики довели до эпилептических припадков и подгузников для взрослых, невесело подвела итог:

— Добро пожаловать в джунгли!

Зависть…

Неудачи…

Разочарования…

Торо говорил, что большинство людей живут в тихом отчаянии. Это он еще не пробовал играть на африканских духовых инструментах. Я кажусь неблагодарным?

Неблагодарность… Когда вы оказываетесь в реабилитационном центре или присоединяетесь к программе «Двенадцать шагов», вам советуют начать вести «Книгу благодарности». Каждый день. Кроме этого нужно делать еще много чего — по одному «шажку» в день, — но для таких, как я, эта проклятая книга становится камнем преткновения.

— Ну же, — сказал Кларк однажды утром, когда я категорично заявил ему, что мне не за что быть благодарным. — У всех есть что-то хорошее в жизни.

— Исключение. Приятно познакомиться, — ответил я, ткнув в себя пальцем и невесело подумав, что указываю прямиком в никуда.

— Ммм… Здоровье?

— Я чувствую себя куском дерьма.

— Ладно, — сказал Кларк; он это уже проходил: все новички, только-только присоединившиеся к обществу, напоминают болванчиков в шортах. — У тебя есть квартира. Собственная квартира в Манхэттене, в лучшем городе на Земле.

— Я ее ненавижу. Она слишком темная.

— Как насчет работы?

— Ну конечно! Великое дело — рассказывать людям, как торговать в Интернете. Я служу дьяволу.

— А жена?

— Она чудо, — признал я. — Но она несчастна.

— Почему?

— Она не может найти работу и целыми днями просиживает с гитарой в задней комнате. То есть она пытается не унывать, но я-то вижу, чего ей это стоит. Ей нужна встряска. Что-нибудь действительно хорошее.

— Гм… — сказал Кларк. — Не удивлюсь, если она тебя бросит.

— Может, не будем об этом?

— О’кей. Итак, ты поступил в Йельский университет, писал для нескольких известных журналов, даже был номинирован на «Эмми». Получил степень магистра управления бизнесом, издал пару книг, зарабатывал в год шестизначную сумму. У твоих родителей нет болезни Альцгеймера, у тебя на шее не сидят полдюжины безработных братьев. Господи, ты ладишь с родственниками жены. Ты нашел в себе силу оторваться от бутылки, и ты даже не страшен как смертный грех.

— Спасибо.

— Так где же твоя благодарность, Марти? Все могло быть гораздо хуже.

Я понимал его точку зрения, но мысль, что все могло быть гораздо хуже, решительно отказывалась подходить к разъему у меня в мозгах.

Что и говорить, Кларк встретил достойного соперника.

Некоторое время мы сидели в тишине. Я уныло смотрел то на свой резиновый омлет, то на подергивающиеся уголки губ Кларка. Он о чем-то напряженно думал.

— Нашел, — сказал он, вспомнив единственную тему, на которую я говорил с неподдельным, неизменным и невыразимым удовольствием. — Твоя собака! Хола! Ты должен быть благодарен за нее.

Я покачал головой:

— Жаль признавать, но она чудовище.

Как вы можете убедиться, Хола вовсе не чудовище. Но мне понадобился не один месяц, чтобы раскопать в себе чувство благодарности и включить-таки свет в квартире.

Мне никогда вполне не удавалось избавиться от чувства, будто я не только опоздал на пароход, но жду его не на том причале, не в том городе и даже не в тех штанах. На ранних стадиях лечения такое ощущение возникает почти у всех. Мы идем на работу, затем возвращаемся домой — в кои-то веки с ясной головой и открытыми глазами, — приглядываемся к тому, что делаем, на ком женаты, где живем, и приходим только к одному вопросу: «Как я до такого докатился?»

Мы смотрим в зеркало и видим там расплывшуюся тушу, от которой отвернулись друзья и отказалась семья, горы долгов, лопнувшие сосуды у основания носа, повышенный холестерин, проданную машину, рукопись необъятного исторического романа, до которого никому нет дела, и крохотные синяки в виде собачьих резцов на руках и ногах жены.

Если мы порядочные Анонимные алкоголики, то ждем минимум год, прежде чем принять сколько-нибудь серьезное решение. Но многие слышат гудок старого поезда и спрыгивают с подножки. Мы увольняемся. Переезжаем. Нередко разводимся.

В те дни финансы нашей семьи неожиданно пошли в гору. Глория нашла временную подработку по ночам и выходным в магазине дорогих сыров, а моя работа по интернет-продажам в крупнейшем манхэттенском агентстве стала настолько отлаженной, что даже начала меня пугать.

Хола неожиданно подхватила болезнь Лайма в горах Катскилл — у нас с Глорией там был коттедж, который мы называли Домом на скалах. Каждый вечер после работы я устраивал аргентинские пляски, пытаясь затолкать ей в глотку пять таблеток доксициклина. Эти таблетки Хола ненавидела и вскоре научилась различать их вкус в арахисовом масле, мармеладе и даже бургерах с индейкой.

Обычная история: кризис среднего возраста. Где воодушевление? Где удовольствие? Купите лотерейный билет и подождите еще чуть-чуть.

Я ждал достаточно, и вовсе не потому, что надеялся избавиться от жалости к себе. От нее не избавиться, это — новый образ жизни.

И вот тогда Хола вспрыгнула на кушетку за полторы тысячи долларов, облюбованную ей в качестве спального места, и заявила, что все не так плохо, как я думаю. Все гораздо хуже.

Глория

Полная переделка дизайна нашей квартиры заняла у Глории неделю. А все из-за того, что однажды я вернулся с работы и подколол жену:

— Ну и бардак. Такое ощущение, что у меня вообще нет дома.

За Глорией водится такое — квартира легко превращается в свалку, если пустить все на самотек. По пьяни я могу наговорить немало гадостей, но некоторые из них — правда.

Жена вняла моим словам и вскоре уже колесила по мебельным магазинам, держа в голове концепцию идеального дизайна из двух пунктов: все предметы должны быть выдержаны в одном цвете; в законченном виде картина должна напоминать Версаль.

К несчастью, выбранный цвет оказался розовым.

Теперь квартира наполовину была заставлена пустыми картонными коробками, а наполовину — рулонами розовых обоев с розовыми цветочками. Еще — мягкие розовые диваны, абсурдно дорогая собачья лежанка, украшенная принтом в виде отпечатков лап, и розовые люстры с розовыми хрустальными плафонами, которые предполагалось повесить над кроватью с розовым пуховым одеялом. Слава богу, ковры оказались песочного цвета, но у меня было ощущение, что я живу в круассане, политом малиновым вареньем.

Глория накупила картин с изображением камерных музыкантов и толстозадых балерин девятнадцатого века, а также увеличенных фрагментов какого-то доисторического комикса. Еще один штрих интерьера — маленький круглый столик с мозаичной столешницей: фотографии черных Maserati и моделей в бикини.

Ну конечно!

Не обошлось и без розовых роз.

Когда я увидел стулья с металлическими спинками и розовыми сиденьями, до меня окончательно дошло.

— Знаешь, — сказал я, — ты превратила наш дом во французское кафе.

Вскоре мы начали относиться к квартире именно так, и я с трудом подавлял желание закурить.

Была пятница, около восьми часов. Один из тех теплых, влажных вечеров поздней осени, когда Манхэттен пахнет, как ресторан под открытым небом, расположенный возле бразильского яхт-клуба. Уже несколько месяцев я не пил и в иные минуты чувствовал себя абсолютно здоровым. Так что я был преисполнен гордости за собственную стойкость, когда открыл дверь нашего домашнего кафе и оказался в кошмаре столь беспросветном и плохо срежиссированном, что еле смог поверить в увиденное.

Из гостиной доносился пронзительный женский визг, который сопровождался громким собачьим лаем. Я распахнул дверь.

Хола стояла на задних лапах, почти как человек; казалось, еще немного, и она заскребет когтями по потолку; из разинутой пасти капала слюна, налитые кровью глаза превратились в узкие щелки, зубы клацали, будто мел, ударяющийся о школьную доску.

Глория пятилась, оглядываясь по сторонам и выставив руки для защиты; в тот момент, когда она уперлась спиной в стену, Хола прыгнула и сомкнула пасть. В собачьих зубах остались рукав футболки и кусочек кожи с левой руки жены.

— А-а-а! — завизжала она. — Черт побери!

Хола опустилась на четыре лапы и замерла, готовясь к новому броску; рычание не прекращалось ни на секунду. Глорию колотило.

— Хола! — крикнул я от двери. — Фу!

У собак бывает состояние, когда мозг у них полностью вышибает. В глазах Глории читалась паника. Она развернулась лицом к стене, баюкая здоровой правой рукой кровоточащую левую.

Поза Холы не оставляла сомнений: глаза прищурены, уши отведены назад, шерсть на загривке стоит дыбом, хвост опущен, — она явно собиралась атаковать.

Я шагнул за порог и со всей силы хлопнул дверью. Конец поводка валялся на полу позади Холы. Глория по-прежнему неподвижно стояла у стены. Стук двери на секунду отвлек псину. Я не боялся, что она бросится на меня. Хола — никогда. Вот Глория — пожалуйста.

— Хола! — крикнул я, пытаясь отвлечь ее внимание от жены. — Хола, ко мне!

Собака повернула голову, как мне показалось, в недоумении. Я продолжал хлопать в ладони и звать:

— Эй! Ко мне! Ко мне, Хола!

Я надеялся, что Глория воспользуется моментом и выбежит в кухню, но она продолжала стоять, баюкая раненую руку.

Я осторожно зашел собаке за спину и поднял поводок. Затем сунул руку в карман куртки и взмолился, чтобы там оказалось что-нибудь съестное. В кои-то веки мои молитвы были услышаны: половина плитки коричного шоколада «Гранола». Я вынул угощение и попятился, натягивая поводок:

— Хола, ко мне, ко мне!

Стоило появиться шоколаду, как псина совершенно забыла о Глории. Шерсть опустилась, глаза расширились, и она мирно потрусила ко мне.

— Сидеть, — скомандовал я, и Хола выхватила шоколад у меня из рук.

Я еще немного отступил и после нескольких секунд борьбы сократил поводок. Предчувствие трагедии отступило.

Я взглянул на Глорию. Она по-прежнему стояла лицом к стене, придерживая руку.

— Мне очень жаль, дорогая, — сказал я. — Что случилось?

Хола спокойно сидела, не сводя глаз с кармана моей куртки.

Глория покачала головой, показывая, что не может говорить. Затем повернулась и наконец отделилась от стены. Лицо ее было залито слезами, но в глазах светилась решимость.

— Убери ее, — выдавила она сквозь слезы.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты убрал… собаку… из дома. Сейчас же.

— Но…

— Сейчас же. Пожалуйста.

Мне ничего не оставалось, как вывести Холу из квартиры. Поначалу я предложил на время запереть ее в ванной, но Глория была непреклонна.

— Я скоро вернусь, — пообещал я, не имея ни малейшего понятия, что делать с Холой. Она шла рядом со вполне счастливым видом.

Закрыв дверь, я минуту или две прислушивался, пока не различил плач Глории, которая судорожно втягивала воздух между почти беззвучными рыданиями. У меня было чувство, что это Хола клыками вгрызается в мозг.

Ночь была бесстыдно прекрасна: с Гудзона долетал прохладный ветер, в Нью-Джерси мерцали огни, на кладбище ворочались герои Войны за независимость. Я отмел предательскую мысль присоединиться к ним.

— Это ужасно, — сказал я Холе.

«Что, папочка?»

— Ты не должна так себя вести. Это плохо.

«А что я сделала?»

— Ты очень плохо поступила. Ты покусала Глорию.

«Тут темно. Это снеговик? Ненавижу снеговиков!»

В конце концов я запер Холу на заднем сиденье автомобиля, оставив окно открытым.

— Я ненадолго, — объяснил я. — Мне нужно поговорить с твоей мамой. Подожди здесь.

«Куда ты? Стой!»

Вернувшись, я застал Глорию за круглым столом в кухне. Глаза ее по-прежнему были мокрыми, но она больше не плакала. Ее спокойствие ужасало. Она даже не спросила, куда я дел собаку, — ей было все равно.

Я сел напротив, сам перепуганный до полусмерти, и Глория подняла на меня горящий взгляд. Так мог бы смотреть адвокат, столкнувшийся со случаем, который уже встречался в его практике.

Дыхание Глории было коротким и прерывистым.

— Снова астма? — спросил я, когда молчать дальше стало невыносимо.

— Я боюсь собственной собаки, — сказала она. — раньше я не хотела это признавать, но это правда. Неважно, что я делаю. Я больше не…

Конец фразы потонул в новых рыданиях.

Придвинув стул поближе, я попытался обнять жену за плечи, но она скинула мою руку, и я подумал: «Пожалуйста, не бросай меня. Только не сейчас. Не сейчас, когда все начало меняться».

Если вам хочется иметь что-то, чего никогда не имели, приходится делать то, чего никогда не делали.

— Мы возобновим тренировки, — сказал я, осененный внезапной идеей. — Теперь я тоже буду на них ходить. Мы будем делать все-все домашние задания. Раньше я говорил, что это глупости, но…


Другие страницы сайта


Для Вас подготовлен образовательный материал Плохая собака. Как одна невоспитанная собака воспитала своего хозяина 3 страница

5 stars - based on 220 reviews 5
  • Диагностические параметры технического состояния
  • Ультразвук. Типы волн и их характеристики
  • Относительная прочность клинкерных минералов
  • Цунамирайонирование и служба предупреждения цунами
  • Основные факторы, обусловливающие волновые движе­ния в океане
  • Алгоритмы диагностирования
  • Амплитуда плоской волны в среде без потерь не зависит от расстояния
  • Приложение обособляется с помощью дефиса или запятой