Один неудачный выстрел — и детективу Мэтту Скаддеру приходится уйти из полиции, а его жизнь, кажется, теряет всякий смысл. Еще один выстрел — и погибает человек, которого Скадлер знал в детстве, и 17 страница Главная страница сайта Об авторах сайта Контакты сайта

Один плохой выстрел — и детективу Мэтту Скаддеру приходится уйти из милиции, а его жизнь, кажется, теряет всякий смысл. Очередной выстрел — и гибнет человек, которого Скадлер знал в детстве, и 17 страничка


.

— Итак, Эллери становится трезвенником, — произнес Редмонд, — и хочет нормализовать отношения с Господом Богом. Но интересно, как он собирался оправдываться за то убийство в любовном гнездышке?

— Не факт, что собирался. Он даже поручителю своему не сказал об этом ни слова. И тем не менее ему страшно хотелось покаяться в том, что он совершил той ночью.

— А как Стеффенс узнал?

— Оба они вращались в мире, где слово что воробей — вылетит, не поймаешь, — ответил я. — «Эй, кстати, слышали когда-нибудь о Высоком-Низком Джеке? Он ходил ко всем тем задницам, которым успел нагадить за долгие годы, решил покаяться перед ними. — Может, и к самому Стеффенсу ходил?…» — Просто хотел сказать вам: можно кое-что выжать из той истории на Джейн-стрит. Но вам беспокоиться не о чем, я нигде не стану упоминать ваше имя.

— Будь я на месте Стеффенса, не счел бы это ваше заявление слишком уж обнадеживающим.

— Конечно, нет. Если бы Джек рассказал какому-нибудь копу, что он сотворил, как скоро, по-вашему, из него вытрясли бы остальное?

— Да если бы даже и не сообщил, Мэтт. Как только материалы ложатся мне на стол, я первым делом выискиваю всех возможных сообщников. Тогда, вероятно, всплыло бы и имя Стеффенса, а может, и не всплыло бы. Но будь вы на месте Стеффенса, как можно об этом узнать?

— Есть только один способ убедиться.

— И он бы сработал, если бы не Стиллмен. Обнищавший обитатель кондоминиума ныне живет в меблированных комнатах — большого ума не надо, чтобы понять, как это происходит. Кто-то напивается и распускает язык. Стеффенс никогда не заговаривал о Джейн-стрит, так к чему ему говорить о Высоком-Низком Джеке?

— Он и не говорил.

— Согласен. Он носил все в себе, и это мне страшно не нравится. Но довольно много людей якшается с убийцами. В том числе и те, кто не склонен заносить их в список убийц, как, догадываюсь, было в случае с Грегори Стиллменом. И первой жертвой нашего преступника стал, как его там? Саттенштейн?

— Самое настоящее преднамеренное убийство, — заметил я. — Но его повесили на другого человека.

— Да, на парня, которого схватили за другие ограбления. А ведь он клялся и божился, что Саттенштейн — не его рук дело. Но бедолагу все равно посадят, и к тому времени, когда он выйдет из тюрьмы, будет уже слишком стар, чтобы грабить людей на улицах, так что вряд ли это имеет большое значение. Ведь центровые копы убеждены — он разделался с Саттенштейном, как с остальными своими жертвами, и дело закрыто.

— Саттенштейн мне звонил, — сообщил я. — И напоследок я спросил, откуда появилось это прозвище, Высокий-Низкий Джек. И он не знал.

— А потом вспомнил, что ли?

— Откуда мне знать? Ведь я так и не смог встретиться с ним, не успел. Вообще-то думаю, что нет. Просто вспомнил о человеке, который мог бы это знать.

— О Стеффенсе.

— Саттенштейн торговал краденым, — заметил я. — И раз уж знал Джека, мог знать и других людей, с которыми тот работал. «Эй, а где и как Джек получил это прозвище? Я думал, ты знаешь. Ведь у тебя оно тоже имеется — Ивен Стивен».

— Для Стеффенса не составляло труда договориться о встрече в районе, где жил Саттенштейн. И пробраться в квартиру Стиллмена тоже было несложно. «Алло, Грегори? Я полицейский и расследую убийство вашего друга. Ходил к нему на квартиру, забрал кое-какие его вещи у управляющего, и там оказалась пара статей, которые я готов передать вам». Или же: «У него я нашел записную книжку, он написал там кое-что любопытное, и я хотел бы обсудить это с вами». И Стиллмен его впустил.



— Без вопросов.

— А потом подкрался сзади и придушил, да? Тоже сработало, и следов не осталось, потому как после этого бедняга провисел несколько часов в петле из ремня на шее. Ну и в довершение этот сукин сын пытался вас споить.

— Что доказывает, как низко может пасть человек, начав с простого убийства, — вставил я.

— Вы говорили, «Мейкерс Марк»?

— Скорее всего купил бутылку в магазине через улицу, прямо напротив моей гостиницы. Если так, то на бутылке с обратной стороны должен быть приклеен ярлычок с адресом и телефоном магазина. Обычно они лепят такой на каждую проданную бутылку, напомнить клиенту, где он ее приобрел, и намекнуть, что будут рады видеть его снова.

— Но вы не посмотрели, был ли ярлычок.

— Нет, вылил виски, не глядя, потом выбросил бутылку и бокал в мусорное ведро, ну а затем содержимое мусорной корзины отправилось в большой бак внизу, рядом со служебным лифтом. Уборщик опустошает его два раза в день. Так что уверен, бутылку теперь не найти.

— Это не важно.

— Да, верно. Потому как что она доказывает? Что кто-то купил бутылку виски в магазине через улицу? Возможно, он купил две бутылки, одну оставил для меня, вылил содержимое второй мне на постель. А потому любопытно, как часто в том магазинчике через улицу продают сразу две бутылки «Мейкерс Марк» одному покупателю? Они бы его наверняка запомнили, но что с того? Сразу видно, парню давно исполнился двадцать один год. И он имеет право покупать виски сколько душе угодно.

— С ним встречался управляющий из дома, где жил Эллери, — сказал Редмонд. — Тогда парень выдал себя за копа. Это преступление, но дело против него завести сложно, если он просто раскрыл бумажник, помахал им перед носом управляющего и позволил ему самому сделать такой вывод. — Редмонд многозначительно покосился на меня. — Многие пользуются этим приемом.

Загрузка...

— В «Армстронге» преступник своим бумажником не размахивал, — заметил я, — однако у бармена сложилось впечатление, что он коп. Или бывший коп. Он пошел туда с одной целью — узнать мою любимую марку виски. Но ведь это тоже не преступление.

— Нет. Мы имеем дело с парнем, который методично устраняет свидетелей убийств. Несколько лет назад убил ту парочку в Виллидж, затем погиб единственный человек, который мог его выдать. Погиб, потому что наш парень застрелил его, но у нас нет ни реальных свидетелей, ни вещественных доказательств преступления. Как и в случае с убийствами еще двух людей, которых он прикончил, чтобы не навели на его след в связи с убийством Эллери. И пока, думается мне, мы не сможем доказать, что это его рук дело.

— Он совершил акт вандализма, — повысил я голос, — испортив удобный и замечательный матрас не менее замечательным виски.

— Судебно наказуемый проступок, — заметил Редмонд. — К тому же он совершил незаконное вторжение с этой целью, но не потянет больше, чем на мелкое хулиганство. Надо бы заглянуть в Уголовно-процессуальный кодекс… Впрочем, не уверен, что стоит, поскольку опять же никаких доказательств у нас нет.

— Знаю.

— И это бесит меня, — проворчал Редмонд, — поскольку руки чешутся как следует прищучить сукина сына. Хотя бы из-за Эллери, просто из принципа. Но еще больше из-за Стиллмена, который произвел на меня впечатление порядочного парня.

— Да, именно таким он и был.

— И потом парень бы остался жив и невредим, если бы у него хватило ума не соваться в эти дела. Да, больше всего я хочу прищучить Стеффенса из-за Стиллмена. И настоящий праздник души будет, если смогу доказать, что именно он убил ту парочку в Виллидж. Тогда мы рьяно взялись за дело, а со временем охладели, не получалось свести концы с концами. И бог ты мой, какая тяжесть с плеч, если наконец закрыть это дело, верно?

— Насколько мне известно, — вставил я, — его вообще ни разу ни за что не арестовывали.

— Ни одного привода или протокола? Верится с трудом. Ведь он обтяпывал с Эллери разные делишки, наверняка был замешан в ограблениях и прочем, но ни разу не попадался… — Редмонд постукивал по столу свернутыми в трубочку письменными признаниями Джека. — Если все произошло именно так и у Эллери не было причин лгать или приукрашивать…

— Нет, здесь он был честен.

— Тогда этот Стеффенс, убивший женщину, обладает незаурядным хладнокровием. И еще заставил Эллери сделать один из выстрелов. Можно ли сказать, что это поступок человека, никогда не убивавшего прежде?

— Скорее всего это не первое его убийство.

— И, как нам известно, не последнее. Но сколько их было в этом временном промежутке? Ведь он привык решать свои проблемы именно таким образом. Как думаете, сколько проблем возникало у него за все эти годы?

Вопрос повис в воздухе. Ответить на него было невозможно. И тогда я задал встречный:

— Видите какой-то выход из ситуации? Сможете взять его хоть за что-то?

Редмонд задумался.

— Нет, — ответил он. — Пожалуй, тут ничего не смогу поделать. Да и вы тоже. Так что перспективы неважнецкие. И вообще, зачем вы здесь, а, Мэтт? Зачем мне позвонили?

— Решил, что он не остановится.

— Будет убивать дальше? Он никогда не остановится, потому что это его способ решать проблемы. Но вы, наверное, считаете, что на какое-то время преступник избавил себя от проблем. Кто у него остался?

— Ну, — протянул я, — пожалуй, только я. Как всегда.

Глава 43

Тем вечером я пошел на собрание в собор Святого Павла. И правильно сделал, потому как заранее внес себя в список выступающих в связи с круглой датой. Я сидел и обдумывал, как буду рассказывать свою историю. Сначала решил, что как обычно, но затем вдруг понял: надо начать с конца, с последней рюмки, которую я взял, но не выпил, заказал, но оставил на стойке бара. Ну а потом пошло-поехало… И я распинался примерно с полчаса, откровенничал о своем последнем годе жизни, о первом годе трезвости.

Впрочем, не важно, что ты скажешь. Как-то утром я отправился на Западную Тридцатую улицу, на встречу под названием «Книжный магазин в полдень». Они представили первого оратора, он назвал свое имя, сообщил, что алкоголик. А потом окинул взглядом человек двадцать или тридцать, которые сидели и ждали, что будет дальше. Улыбнулся и выдал: «Это ваше собрание, можно начинать дискуссию».

Никто не стал критиковать его за то, что он пренебрег своим долгом, а некоторые даже сделали ему комплимент: краткость — сестра таланта. Позже я сообщил об этом случае Джиму, и мы с ним рассмотрели разные варианты. Возможно, парень так часто рассказывал свою историю за последнее время, что ему было просто противно повторяться. Или же он сделал это для пущего драматизма, чтобы подогреть к себе интерес или запомниться. Или же оступился за последние три месяца, а потому испытывал неловкость перед аудиторий и еще не был готов сознаться перед ней в этом. Собрание меж тем продолжилось, и я ощущал себя комфортно. Я ведь был все еще трезв, верно?

— Трудно придумать, что дальше делать, — говорил мне чуть ранее Деннис Редмонд. — Доказательства вряд ли появятся, прямые или косвенные. Я просмотрю файлы, узнаю, рассматривало ли следствие его или Эллери в связи с событием на Джейн-стрит. Хотя… не вижу особого смысла. А у вас есть хоть какие-то идеи?

— Это вы о чем?

— Что он пьет? Не «Мейкерс Марк»?

— Нет. Тоже виски, но вроде бы «Джонни Уокер». А что?

— Купите ему «Джонни Уокер», — сказал он, — и посылайте по бутылке каждый день на протяжении года или двух. До тех пор, пока не подействует.

— Пока не подействует?

— Пока он не станет алкоголиком. Тогда сможет вступить в этот ваш клуб, будет карабкаться вверх по всем этим вашим ступеням и рано или поздно напишет чистосердечное признание. И уж тогда мы возьмемся за него всерьез.

— Но как мы узнаем, что он написал?

— Вы можете стать его ребе, не знаю, как это там у вас называется.

— Его поручителем?

— Да, именно так. Прямо вертелось на языке. Его поручителем. И тогда сможете все у него выведать. А потом сдать полиции. Но вроде бы поручители не имеют права это делать?

— Нет, подобное не входит в их обязанности.

— Именно этого я и боялся. Что ж, в таком случае я иссяк, других идей нет. Конечно, мы можем нацепить на вас подслушивающее устройство, но ведь это не поможет, верно?

— Он никогда и ни за что не проболтается.

— Нет. А если даже и сознается, использовать это нам вряд ли удастся. Стоит его привлечь хоть за что-нибудь, как тут же появится адвокат, а с учетом того, что он пусть и мелкий, но все же винтик в политической машине Джерси, то знает, какому адвокату позвонить. Сколько прошло со времени того двойного убийства? Лет десять-двенадцать? Да за это время он мог совершить еще два или три, и все сошло с рук. Можете с этим смириться?

— Думаю, придется.

— Я тоже так думаю. Стоит проработать в полиции несколько лет, и понимаешь, что можешь смириться почти со всем. — Он сощурился. — Но вы ведь ушли в отставку, правильно? У вас был золотой жетон, и вы от него отказались. А стало быть, наткнулись на нечто, с чем нельзя смириться.

— Но это не было связано с работой, — возразил я. — И произошло в критический для меня момент, я ведь уже говорил. Есть такой элемент во множестве историй, которые слышишь на собраниях анонимных алкоголиков. И называется он географическим решением. Человек переезжает в Калифорнию, потому что Нью-Йорк для него проблема. Затем переезжает на Аляску, потому что уже Калифорния становится проблемой. Но проблему представляет он сам, и куда бы ни поехал, она остается с ним.

— Значит, вы были проблемой. — Он впал в задумчивость. — Тогда получается, теперь вы — проблема Ивена Стивена, верно? А мы с вами знаем, как он решает свои проблемы, и география не имеет к этому никакого отношения. Что мы должны сделать, чтобы сохранить вам жизнь?

— Сам задаю себе тот же вопрос.

— На данном этапе я даже не смогу предоставить вам защиту полиции. Звучит как плохая шутка, согласны? Но сами подумайте. Мы подрядим несколько копов охранять вас, и они будут охранять вас, и ничего не случится. Но потом их придется отозвать, и вы окажетесь в том же положении, что и сейчас, потому как этот парень очень умен и терпелив. Он умеет ждать и будет ждать, сколько понадобится. Пистолет у вас есть?

— Нет.

— Если есть и это незарегистрированное оружие…

— Я же говорю, нет.

— Если вдруг удастся раздобыть ствол, думаю, прихватить его с собой будет невредно. Вообще-то…

Редмонд вдруг резко умолк. Я продолжал смотреть на него, приподняв брови, ждал продолжения.

— Я говорю число гипотетически, и желательно, чтобы этот разговор остался между нами. Если некто вознамерится убить меня, и я узнаю об этом, и еще буду знать, что намерения этого некто вполне серьезны, мне остается сделать одно, чтобы как-то защититься. Ну, вы поняли мой намек.

— Сам подумал о том же.

— Вы одно должны усвоить, — произнес он, глядя в сторону. — Если что-то случится с этим нашим «другом» и вас вдруг заподозрят из-за этого, я про наш сегодняшний разговор ничего не знаю и не помню. Не было его, и все тут. — Наши взгляды встретились. — Так что вам есть о чем подумать, — добавил он.

Пистолета у меня не было, ни зарегистрированного, ни левого. Раздобыть ствол — не самое сложное для меня занятие в этом мире, и я уже подумывал, где и как, но затем решил, что не стоит.

После собрания, после посиделок в «Пламени», после традиционной встречи с Джимом я вернулся в гостиницу и остался наедине со своими мыслями. Этот человек бродит где-то, возможно даже поблизости, и если сейчас и не думает обо мне, то, возможно, через день, неделю или месяц вспомнит и приступит к активным действиям.

Поскольку я представляю для него проблему. А я уже знал, какой способ он выбирает для решения своих проблем. Когда единственным твоим орудием является молоток, каждая проблема, как принято говорить, похожа на гвоздь.

Я лежал в темноте и пытался сообразить, страшно мне или нет. Наверное, все же страшно, но боялся я не смерти. Если бы умер год назад, если бы умер пьяным, тогда это был бы ужасный конец столь же ужасной и никчемной жизни. Но я оставался трезвым вот уже год, и, хотя не собирался торжественно отмечать событие, это еще не означало, что я не гордился своим достижением. И если умру сейчас, никто его уже у меня не отнимет. Слабое утешение, но все лучше, чем никакого.

По-настоящему боялся я совсем другого — того, что мне предстоит предпринять. И опасался: вдруг не успею вовремя сообразить, что именно нужно сделать.

Проснувшись утром, я увидел, что за окном сияет солнце. А в соседнем номере работало радио. Слов разобрать не удавалось, но диктор вещал с особым энтузиазмом. Я принял душ, побрился, оделся и только тогда заметил, что сосед мой радио выключил. А солнце продолжало сиять. И я решил, что день выдался неплохой и что я знаю, как должен его провести.

Хотелось есть, но прежде чем пойти позавтракать, я нашел визитку Ванн Стеффенса и набрал номер. И удивился, когда он подошел к телефону: по моим предположениям, должен был включиться автоответчик и предложить мне оставить сообщение. Он сказал «алло», я тут же выпалил:

— Возможно, вы догадываетесь, кто вам звонит.

— Может, и так.

— Вы недавно угостили меня выпивкой, — продолжил я. — А я так и не отблагодарил вас за это.

— Вроде бы узнаю голос, — заметил он, — но понятия не имею, о чем вы.

— Да я и сам не всегда знаю. Думаю, нам надо встретиться и переговорить с глазу на глаз.

— Вот как?

— Разрядить, так сказать, атмосферу. Положить конец недоразумениям.

— Что ж, неплохая идея. Всегда дышится легче, когда воздух чист. Вы можете подумать, я воспользовался известным афоризмом, но нет. Я пришел к этому заключению сам.

— Впечатлен.

— Но не факт, что Конфуций не пришел бы к точно такому же заключению, если бы задумался об этом первым. Так вы хотите встретиться? Где и когда?

Мы встретились в три часа дня в Музее естественной истории. Я пришел пораньше и ждал его под ископаемым — огромным скелетом динозавра. Он появился ровно в три, в костюме, галстуке и с перекинутым через руку пальто. Очки запотели, и он протянул мне пальто, а сам принялся протирать стекла носовым платочком.

«Пальто казалось бы тяжелее, — подумал я, — если бы в кармане лежал пистолет». Впрочем, я не считал, что Ванн придет на встречу вооруженным. Он мог заподозрить ловушку, и если бы прихватил пистолет, пришлось бы объяснять его наличие.

И вот он надел очки и, моргая, уставился на меня через стекла, а потом забрал пальто.

— Спасибо, — сказал он. Затем подошел к ближайшему динозавру. — Привет, дружище. Сколько лет прошло, а ты ничуть не изменился.

— Ваш старый приятель?

— Моя дочь просто обожала этих ребят, — ответил Стеффенс. — Только не спрашивайте почему. Почти каждое воскресенье я приводил ее сюда посмотреть на динозавров и других разведенных папочек. Но это было давно.

— Наверное, просто переросла это увлечение, — предположил я.

— Могла бы перерасти, — вздохнул он. — Но мамаша взяла ее с собой на Карибы, на зимние каникулы. Там есть островок Саба. Слышали?

Я не слышал.

— Туда надо добираться маленьким самолетом с другого острова. Забыл название. А Саба — это вулканический остров, гора, а прямо под ней — песчаный пляж. И маленькие самолеты, летящие туда, часто разбиваются о склоны этой горы.

Что я мог ответить? Наверное, каждый предпочел бы промолчать.

— Мы с ней еще не успели оформить развод, — добавил Стеффенс, — так что официально я вдовец. С погибшим ребенком. Впрочем, не думаю, что есть слова, которыми можно описать такое состояние. И если посмотреть на ситуацию определенным образом, можно остаться с разбитым сердцем. А с другой стороны, так уж сильно убиваться не стоит. Потому что как раз к тому времени она охладела к динозаврам, и впереди нас ждала долбаная длинная и скучная жизнь, когда сказать друг другу особо нечего. И судьба милостиво избавила от этого и ее, и меня.

— Довольно своеобразный взгляд на трагедию.

— Разве? Если на вас «жучок», можете записать эту трогательную историю и показать потом своим психоаналитикам. Одному Господу ведомо, что они накрутят вокруг нее.

— Никакого «жучка» у меня нет.

— Нет? Может, и так, а может — нет. Будь вы помоложе и посимпатичнее, я бы ощупал и охлопал вас со всех сторон. Ну и главное условие, будь вы девушкой. Не думайте, что старина Ванн какой-то там педик.

— Это утешает.

— Но мне от этого какой толк? И потом, что это доказывает? У рыцарей плаща и шпаги появляются все новые и более усовершенствованные гаджеты. Всякие там шариковые ручки с микрофончиками. А буквально на днях слышал о записывающем устройстве размером с таблетку аспирина. Глотаешь ее, и на фоне урчания в животе можно расслышать беседу в радиусе двадцати ярдов. Нет, конечно, все это может закончиться довольно печально: начнешь продираться сквозь дебри собственных размышлений, тут и свихнуться недолго. Но ведь эти клоуны подходят к делу формально, верно? Ладно, пошли отсюда. Нормально поговорить здесь все равно не удастся, к тому же в музее запрещено курить. Словно дым может побеспокоить этих бронто-гребаных-завров.

Глава 44

Едва мы вышли из музея, Стеффенс закурил. Мы перешли через Сентрал-парк-Уэст и углубились в парк на несколько сот ярдов. Стеффенс оглядел три скамьи и отверг их все по непонятным для меня причинам. Затем нашел одну, которая ему понравилась, и вытер сиденье носовым платком, которым чуть раньше протирал очки. Уселся, и я присел рядом, не озаботившись смахнуть с сиденья пыль.

— Вы просили о встрече, — начал он. — Так давайте говорите, что собирались. А я посижу, послушаю, буду мотать на ус.

Я достал из кармана пиджака три листа бумаги, развернул их. Протянул ему.

Я достиг возраста, когда читать удобнее в очках, особенно если шрифт мелкий или освещения недостаточно. Стеффенс же, напротив, снял очки, которые носил весь день, и принялся за чтение. Снял он их, когда я передал ему признание Джека, а когда закончил читать, очки надел не сразу. Сидел, смотрел куда-то вдаль.

Кругом росли деревья, листва на них почти вся облетела. «Обнаженный хор нестройный», — пришла на ум стихотворная строчка, но не удавалось вспомнить имя автора или другие строки стихотворения.

— Это копия, — наконец произнес он. — Сделана на ксероксе.

— Верно.

— А где оригинал?

— В надежном месте. И еще есть одна фотокопия.

— В другом надежном месте, я так полагаю.

«Обнаженный хор нестройный, и на мертвом этом фоне вдруг запела сладко птица». Целая строфа получилась. Но что было до или после и кто все это написал, так и оставалось неясным.

И тут я заметил, что Стеффенс опять надел очки. На секунду мне показалось, парень собирается вернуть листки, исписанные почерком Джека. Но он сложил их и сунул в карман. А потом закурил еще одну сигарету.

«Обнаженный хор нестройный». Но вот «птица» или «птицы»? Смысла это не меняло. И «сладко» — уместно ли здесь это слово?

— Вы, должно быть, ломаете голову над тем, что из написанного тут правда, — заметил он.

— Трудно сказать.

— Трудно? Скорее, невозможно. Хотя должен признать, написано очень даже неплохо. Подбор слов. Умелое построение фразы. Повествование так и течет, плавно и складно. Уж о почерке я вообще не говорю.

— Да и не стоит.

— Действительно. Кого, кроме монахинь, сегодня волнует этот долбаный почерк? Написано разборчиво. Читается легко. Но вы должны задаться вопросом: когда на смену памяти и фактам приходит не в меру разыгравшаяся фантазия?

— Это всегда трудно сказать.

И все же «птицы», решил я. Одна ласточка лета еще не делает, а поскольку упомянут хор, нужно больше одной птицы.

— Взять, к примеру, парня, которого он называет «С.». Существует ли он на самом деле? Возможно, «С.» — лишь плод авторского воображения.

— Возможно.

— А если «С.» обозначает у него «Сам»? Мол, он сам решает, что женщина должна умереть, поскольку она свидетель? Вся эта история с С., который якобы хватает за руки автора и заставляет его спустить курок, типичный пример психопатического бреда. У парня налицо раздвоение личности: в него вселяются сразу два человека, и один из них, плохой, убеждает хорошего сделать то, чего он позже будет стыдиться.

«Обнаженный хор нестройный…» Вроде бы Китс? Придется, видно, посмотреть в сборнике Бартлетта «Знаменитые цитаты и изречения». Буквально две минуты покопаться в цитатнике, и я буду знать имя поэта и название стихотворения, а затем проведу еще часа два, перескакивая на отрывки и фрагменты, которые доводилось смутно припоминать в других случаях.

У Джен был этот цитатник Бартлетта, и порой я заглядывал в него, когда она возилась на кухне или занималась доведением до совершенства очередной скульптуры, над которой работала.

Может, стоит сходить в книжный магазин «Стрэнд» и купить себе цитатник? Куда проще, чем искать себе другую подружку, у которой эта книжка стоит на полке.

— Но если и был некий С., — продолжил Стеффенс, — он не производит на меня впечатления парня, которым следует заняться вплотную. Все было бы иначе, если бы этот писака был под рукой и мог подтвердить, что именно так и произошло. Но документ сам по себе… Не знаю, вряд ли только на основании его можно упрятать человека в тюрьму, так или нет?

— Так, — кивнул я. — Но лишь в том случае, если этот документ — единственная улика. А вот это не так.

— Разве?

— Можете назвать это интерпретацией. Несколько страниц, по которым можно идентифицировать мистера С. и узнать, чем он занимался в прошлом.

— И написаны они кем-то другим?

Я кивнул.

— От руки? И копии существуют?

— Почерк не столь хорош, как в виденном вами образчике, — добавил я. — Но ведь вы сами только что говорили: кого волнует этот долбаный почерк?

— Только монахинь.

— Именно.

— Да и то немногих. И однако же, вы упомянули, что почерк не столь хорош, а потому содержание скорее всего из области домыслов. Будь у автора доказательства, он бы не стал заниматься всей этой ерундой.

— И тогда С. сидел бы в камере в Томбс.[57]

— Если бы это был тот самый С.

— Разумеется.

Он снова закурил сигарету. Дымил несколько минут, выпуская колечки дыма в сторону деревьев. Возможно, в голове у него крутилась та же строчка. «Обнаженный хор нестройный». Или он помнил не только поэта, но и название стихотворения. Как знать, что происходит в голове у другого человека?

— Чего вы хотите, Мэтт?

— Просто жить дальше.

— И все? Что же вам мешает?

— С. может помешать.

— И тогда оба эти документа на одну тему, но написанные разными почерками, отправятся к заинтересованной и вполне официальной стороне? Верное предположение?

— Совершенно верное.

— Но если с вами ничего не случится…

— Тогда ничего не случится и с документами, и С. будет продолжать жить своей обычной жизнью.

— Не такой уж и плохой жизнью.

— Да, и моя меня вполне устраивает.

— Все это, конечно, замечательно, — протянул Стеффенс, — но ведь никто не живет вечно.

— Да, слышал.

— Я вам, конечно, этого не желаю, боже упаси. Но ведь вы можете умереть и по вполне естественной причине.

— Надеюсь, рано или поздно это произойдет именно так.

— Но если произойдет раньше времени…

— Тогда это будет расценено как те два выстрела — в рот и в голову, — спокойно отозвался я. — И эти два документа доставят по назначению. Но велики шансы, что вам к тому времени беспокоиться будет уже не о чем.

— Это вы о чем?

— Ну, вы года на три старше меня. Вы страдаете избыточным весом, и потом… сколько вы курите? По три пачки в день?

Как раз в эту минуту он доставал сигарету из пачки. И тут же засунул ее обратно.

— Да, как раз подумывал бросить.

— Когда-нибудь бросали в прошлом?

— Ну, может, пару раз.

— Но, как я понимаю, без толку?

Стеффенс сунул пачку в карман.

— Как знать, — буркнул он. — И вообще не понимаю, куда вы клоните?

— Вы страдаете избыточным весом и много курите. Да еще и пьете.

— Совсем немного.

— Гораздо больше меня. Так о чем это я? Ах да. С учетом всех этих обстоятельств вы вполне можете умереть раньше меня, и тогда беспокоиться вам совершенно не о чем. А если все же меня переживете, тогда у вас будет достаточно времени прикинуть, какие обвинения будут предъявлены вам в суде и какой светит срок.

— Бог ты мой, — пробормотал он и нахмурился. — А что, если вы снова начнете пить?

— Для нас обоих будет лучше, если не начну, — ответил я. — Так что в следующий раз, когда вам вдруг захочется прикупить бутылку-другую «Мейкерс Марк», советую выпить их самому.

— Так и знал, что этот долбаный виски плохая идея, — усмехнулся он. — Просто увлекся ее красотой и элегантностью. Ну, сами понимаете. Вы входите в комнату, видите стакан, потом бутылку. Я решил, это вызовет определенные последствия.

— Тут вы оказались правы.

— Какое впечатление все это произвело? Вы испытали искушение?

— Вы когда-нибудь боялись высоты?

— Высоты? Но это-то тут при чем?

— Да нет, это я так. Просто любопытно.

— Против самолетов ничего не имею. Сидишь в замкнутом пространстве, тебя везут, беспокоиться не о чем. Но если подойти к краю обрыва или забраться на скалу…

— Тогда все по-другому?

— Совсем иначе.

— Я такой же. И знаете, в чем тогда состоит страх? Что вдруг захочется прыгнуть вниз. Я, конечно, не прыгаю, но боюсь, вдруг появится такое искушение.

Он выслушал все это очень внимательно и кивнул.

— Я совсем не хотел пить. Но стакан с виски стоял передо мной, и я испугался, вдруг захочу. Что меня вдруг охватит неудержимое желание, и я не смогу ему противиться.

— Но оно не возникло.

— Нет.

— Я уже говорил, как только вышел оттуда, сразу понял — идея не из блестящих. Но с другой стороны, сейчас мы оба здесь, правильно? И оба выжили. Знаете, у мексиканцев есть на этот счет одно слово.


Другие страницы сайта


Для Вас подготовлен образовательный материал Один неудачный выстрел — и детективу Мэтту Скаддеру приходится уйти из полиции, а его жизнь, кажется, теряет всякий смысл. Еще один выстрел — и погибает человек, которого Скадлер знал в детстве, и 17 страница

5 stars - based on 220 reviews 5
  • Ячеечная модель
  • Стандартні джерела випромінювання
  • Молочнокислое брожение
  • Понятие и признаки объективной стороны преступления.
  • Катаболизм прокариот
  • Влияние физических и химических факторов среды на бактерии
  • Спиртовое брожение
  • Закони Грасмана